Глава 10 (Эпизод 8. Элемент)
Мальчик ДКА
Но и как бы сильно ты бы хотел не соприкасаться с тем, что хочет тебя уничтожить, пытаясь скрыться от внешнего, чтобы не дать этому внешнему поменять тебя, приручить, сломать, всегда останется тот незримый мир, находящийся во плоти странных субъективных проявлений. Тот мир, который таится уже не за дверью, внутри школы и за дверью кабинета с наружи. А тот, что, воплощаясь то там, то тут шаловливыми раздражителями открывает правду внутри тебя самого, не зримую ещё, но уже рисуя очень печальную картину в будущем. И ведь слово о великодушии! О присутствии некоего щемящего чувства внутри, которое просто заставляет узнать в чём же дело, и постараться помочь. Именно такое великодушие, открывшееся в ком-то, открывает тебе истину о самом себе. О том, в ком мог ошибиться сам, а значит и сам мог быть тем, от кого пытаешься уберечься. Шло время, точнее оно всё сильнее и безжалостней настаивало на всём том, что из себя представляло. Всё больше поражала безграничная наглость тех, с кем пришлось оказаться в одном месте. Тому общению со сверстниками и преподавателями, которым довольствовался Арджуно в то время, постоянно сопутствовало какому-то наглому вмешательству в его личное дело, жить и поступать так, как считал нужным он сам, а не как того требовали от него другие. И уже тогда Арджуно начинал понимать тяжесть своего положения, хотя и не осознавал этого явно, как не осознают, наверное, и те, кто окружали его, не понимали, насколько они нелепы в своей проявленной слабости, основанной не на чём, кроме как на злости, зависти и лжи. Порождая ничего кроме уродства, ничего кроме скользкой и липкой среды. И конечно, всё это должно было заложить некий негативный вектор для Арджуно, как для начавшего разочаровываться в чём-то ещё только начавшего свой путь будущего человека. И казалось бы, предсказать будущее теперь стало ещё легче, поскольку к учителям присоединились и их ученики в том их отношении, каким создавался тот самый дискомфорт, вызванный душевным беспокойством, всё больше и больше насильно отстраняющий Арджуно от сознания общего, как своей причастности к этому миру. И вот уже кто-то из тех, кого уже не помнишь сегодня, нарвавшись, напакостив получив отпор, или будучи уличённым в подлости и разоблачённый, сразу призывает в свою защиту некую силу: какого-то великовозрастного брата, или чьих-то дружков со стороны, никогда не передвигающихся по одному. Становится невыносимо душно, в том смысле, что в таком отношении наступает ещё большее уныние для самого начала роста в сторону именно отношений, там, где всё доброе, порождает доброе, а не начинает по задумке противобога быть подопытным насилию. Насилию нравственному, в первую очередь тех, кто окружали сейчас Арджуно, но касающееся не одного Арджуно, а уже коснувшееся, тех, кого с малолетства склоняли верить в то, что мир — это насилие и безмолвная несправедливость. А всё лучшее и новое в ком-то, должно быть доведено в нём до стандарта отчаяния, которое в будущем не задевало бы уже никого своим согласием с общим, не раздражало бы больше остальных. Так стерев в зачатье память того в котором находится самое ценное для всего настоящего. А именно, доверие той истине, в которой ты тот, кем должен быть сам, то, что сейчас порождает в других лишь зависть и злость. Поэтому Арджуно уже не задавал себе вопросов относительно того, почему и кто разрешил этим подросткам что-то подобное совершать, так четно стараясь отобрать у него то, что не принадлежит им, его доверие к этому миру. Уже тогда Арджуно понимал, почему насилие становится востребованным, как форма стремящихся избавится от боли, постоянно меняющей свой вектор в отношении к тому, что именно вызывает эту боль. Как правило, заставляя лишь уподобляться большинству, чтобы не быть растерзанным большинством, образующих и сегодня ту реальность или даже сказать вернее, действительность в которой существует автор этих строк. Где единственным доступным языком для донесения информации становится грубость. Грубостью с действительной силой сегодня определяется уважение и только в таком порядке живёт нынешняя система правил подмерного мира. И это палка о двух концах. Если ты не веришь мне, добрый человек, то ты сам можешь попробовать сделать что-то, задумав добиться уважения в деле, не применяя силы и грубости. Тебя быстро обменяют на того, кто вернёт узнаваемый речитатив в оборот, пустив в оборот тебя самого. Таким образом, совершая надругательство над доверием, видя в этом только слабость того, кто решил по-другому, а делаете вы это лишь потому, что пытаетесь просто спастись от ужаса, творящегося внутри вас, всегда ища лишь отмщения за всё то, что твориться вокруг Арджуно сейчас. Кто-то этого ещё не знает, а кто-то уже присматривает цель. Вопрос тебе, добрый человек, как остановить такое некое подобие горя? И какими будут варианты разрешения вышедшей с самого начала из под контроля ситуации в будущем, каждый видит сегодня сам. Крича о том, что справедливость покинула этот мир, а неравенство только набирает ход. Где само неравенство есть частное проявленное в той самой формуле большинством, где и есть та самая математическая аксиома, выраженная в числовом формате для принятия решения изменений формулы мира, как образующейся поверхности коммуникативного свойства. Имеющей заключение, как правильный вывод в одностороннем порядке, поэтому это значит, пока меньшее не станет большим мир не сможет меняться к лучшему. В этом и должен состоять основной принцип общеобразовательной системы, двигающей бегунок действительных показаний в сторону от дурного большинства, но не наоборот. Имеется в виду, оставить без возможности просто так ударить, соплеменника только потому, что тот не может, или не хочет ударить в ответ. В целом именно так стихия постоянно домогалась своей неустроенностью до Арджуно. Так, некая незримая система всегда отвлекала от участия, привлекая к себе того, кто был сейчас с Арджуно, изрыгала кого-то, как жалкое существо, требующее хоть какого-то участия, а потом снова поглощала его, оборачивая против Арджуно всё то доброе, чем и было само отношение, образованное в доверии, как к жаждущему взаимопонимания. Так Арджуно и сам когда-то попался на эту удочку, но, конечно, будучи ещё ребёнком. Принизив в уме своего соплеменника, словно очутившегося и застрявшего тут по незнанию, а теперь отбивавшегося от всех тем, что умел отвечать баш на баш, а поэтому самой средой был воспринят как свой. Оставаясь всё же внутри уязвимым, дерзя и дерзая словно быстро источающимся усилием воли пытаясь найти хоть какое-то своё сопричастие с тем, что окружало его. Было видно, что давалась ему это с трудом. Мальчик ДКА, наверное, один из не многих, кого мог бы вспомнить Арджуно сегодня, если бы вы его спросили о том времени, как того, кто из всех, пусть даже с попыткой, но в истинно доброй манере выступил как тот, кому такое проявление воли, как злость также тяжко. Именно по этому сопротивлению и можно оценить куда уходит творческая сила. Злость один из возможных вариантов растраты того, чем и создаётся мир красоты. Мальчик ДКА выглядел как отрок цыган, да вроде бы как, он и был отпрыском некоего племени, живя с родителями теперь пытающихся ассимилироваться в одной северной реальности со всеми, будучи тем, о ком идёт сейчас речь. Учился особо не вникая в смысл навязанного системой прохождения данного отрезка пути. Но в становлении некой ассимиляции, по-видимому, вынужден был присутствовать каждый день в том же месте, где также по собственной воли вынужден был присутствовать и Арджуно. Видимо, у этого мальчика была другая жизни, но в другой жизни, но, а в этой, нужно было ходить в школу. И делал он это, как я уже сказал, нехотя. В учении и посещении уроков цели не видел, всегда спорил за правду с учителями, чем их сильно бесил. Но при этом умудрялся двигаться в учебном году, как-то переваливался стройки на тройку. Арджуно видел этого мальчика, но вначале отнёсся к нему как-то брезгливо, внутри что-то восстало сразу, как только ДКА попался нашему герою в поле зрения. И главным образом апеллируя в своём первичном отношении лишь к тому факту, что видел, как он спокойно может общаться с теми, кто к тому времени в Арджуно уже не вызывали никаких чувств кроме недоумения и лёгкого отвращения. Тогда, впервые в сознании Арджуно возникло какое-то предвзятое чувство, только идущее от обратного тому ощущению, о котором мы говорили выше, прировнявшее его ко всем, но владевшего чем-то особенным, но не отделявшего его от всех, как содержателя чего-то другого в себе. У мальчика ДКА была одна примечательная особенность он всегда, когда с кем-то общался, например, находясь стоя в коридоре школы, имел привычку осматриваться, словно вычисляя возможную угрозу, постоянно оглядывая перед собой и за собой пространство: так общаясь, постоянно отрывал взгляд от собеседников, оглядываясь вокруг, на предмет того, что в нём, в пространстве, поменялось. Всегда глядя на этот мир как-то исподлобья, фокусируясь только на приближающихся объектах. Но при этом с совершенно ясным видом смотрящего куда-то чёрными глазами. Арджуно ощущал, что мальчику ДКА тоже тяжело, но он справляется пока что. Хоть и натиск выдерживать приходилось очень сильный. Сами подумайте, цыганёнок, так его скорее всего окрестили за глаза, не особо-то кому-то там понятный, и не особо то приятный в силу многих факторов не выделяющих его в так называемую элиту, ни со стороны учителей, ни со стороны одноклассников, шатко-валко без энтузиазма учащийся, живущий где-то, и живущий скорее всего с родителями, которых никто никогда не видел. И которым вообще, скорее всего, было всё равно на то, что там происходит с их отпрыском: нет проблем – нет упрёков, а значит нет репрессий и наказаний, и наоборот, как главный уговор. Так и сходят с ума ученики и ученицы, ища любой повод выплеску своей любви снаружи, хоть и любить не могут, а могу лишь подражать самым её низменным проявлениям. Хотя любовь – это и есть сам мир! Приличные снаружи, дикие внутри. Самая страшная проекция того, что мы имеем, как уже сформировавшийся принцип самоопределения, существующего лишь с целью подражать, чтобы быть незамеченным. И жить всегда будучи готовыми сделать кому-то пакость. А тот, кто выделяется из этой толпы учащихся, скорее всего хочет кого-то побить на глазах у остальных, за то, что не смог отыскать в себе то, за что и хочет отомстить. Дичайшая система самоутверждения на 60% создающая тех, кто сегодня, спустя десятилетия, уже не могут ничего, кроме того, чтобы скрежетать зубами от постоянно нависшей угрозы, нависшей в виде отчаяния познать эту жизнь. Страх, тревога, отсутствие какой-либо защиты от уязвленности. Себялюбие и жалость к себе. Эго размером с вселенную. Зависть. И ладно, если бы мы говорили бы сейчас о тех, кому за 30, но мы говорим о маленьких существах учащихся начальной школы провинциального городишки, проводящих друг с другом по 6-8 часов 5 дней в неделю, в созданных для этого огромных размерах зданиях времён Сталинского ампира. Оставленных цивилизацией, создавших эти величественные здания, для обучения тех, кого должны были научить быть людьми, но в итоге не пожинающих ничего из того, что позволило бы им вспомнить это время, действительно образовавшее их в людей. И тут начинается наше Мы, или оно же и заканчивается. Дальше сделать что-либо будет уже крайне сложно. А скорее невозможно. И если попадается хоть кто-то открытый вначале своим доверием и простотой понимания вселенской истины, без хитрости и язв воспринимающий общество, без зависти смотрящий на достижения соплеменников, наполняя этот мир лишь доверием и участием, он остаётся в памяти, как некое светлое пятно, своим светом связавшее тебя с ним навсегда. Так и мальчик ДКА однажды появившись словно ниоткуда, словно демон злой и страшный, помог раскидать свору, подсторожившую в темноте и набросившуюся разом за школой на оказавшегося в потёмках Арджуно. Мальчик ДКА разогнал толпу юродивых соплименников, он был в ярости и кричал, - «зачем вы это делаете, зачем вы бьёте его, отстаньте от него. Если хотите драться деритесь один против одного». Его гнев был настолько велик, что уже через пару секунд никого вокруг этих оставшихся вдвоём не было. И теперь, в первые в жизни Арджуно увидел поступок достойный памяти. После того, как всё затихло, мальчик ДКА спросил Арджуно, – «почему ты не даёшь сдачи ты же здоровый?» Арджуно ответил ему просто, - «я не могу драться, я просто хочу, чтобы всё некогда начавшееся со мной закончилось». Тогда мальчик ДКА ответил, – «они будут преследовать тебя, пока ты им не ответишь». Арджуно ответил, – «мне всё равно, я драться не буду, мне это противно». Но самое главное, что поразило Арджуно в мальчике ДКА в тот момент, что он присел на корточки, так же, как и Арджуно, в тот момент искавшего в темноте рассыпавшиеся из ранца вещи. Арджуно шарил руками по снегу чтобы отыскать свой любимый карандаш, тогда мальчик ДКА начал помогать ему искать его, а затем встал и попрощался. Это было странно, странно в самом ощущении Арджуно. Так как он видел то, что можно бить и оставаться добрым, участливым, и сострадательным. Но в Арджуно отсутствовала воля, хоть и присутствовала сила, слабость которую он тогда ощутил явственно пришедшей вместе с восторгом от доброты мальчика ДКА, была связана с зарождающим эту слабость жалости к себе, сковывающее его чувство обречённостью, словно болезнь постигло его. Это тот рок, посетившее его как состояние, явственно накрыло Арджуно тогда. Теперь ему открылось то, что он кажется слабым снаружи, потому как, не ведёт себя как сильный, и это состояние, почему-то, ему стало более понятным нежели наоборот, вести себя так, чтобы выглядеть сильным снаружи. Тогда как не показывать слабость для Арджуно, есть лишь терпеть боль от унижения состоянием в виду отсутствия какой-либо связи с окружающим его миром. Боль, которую он впервые почувствовал явственно, шла именно от того, что не было связи, которую он никак не мог нащупать. А инцидент, привлекший внимание мальчика ДКА лишь доказал ему истинность того, что, чтобы связаться с этим миром, нужно разбить пару носов, а это значит нужно научиться учитывать истину доброты, находящейся вне суждения о невозможности совершать насилие в ответ на насилие, тем самым находясь не в потворстве злу бессилием. И это новое явное чувство – чувство жалости к себе, впервые возникшее как ответ на вопрос ответственности за свою жизнь, встал на пути Арджуно, в новом воплощении, суть которого разгадать ему предстояло только через 30 лет. А что сказать про мальчика ДКА? Сегодня мальчика ДКА уже нет в этом мире. Но он есть тут, на этих строках и ещё будет появляться, как олицетворение бодрого духа, не связывающего себя никаким обязательствами с этим миром. И пусть эти строки будут благодарностью ему, за ту не долгую дружбу в которой он воплотился для Арджуно. Спасибо тебе за это прозрение, мальчик ДКА.