Все теории о любви разбиваются о практику
Марья не жила – благоухала! Как любимые георгины. Улыбка счастья прописалась на её лице. Свят всё время был с ней нежен, и она научилась мысленным окриком заставлять себя не прижиматься к нему хотя бы во время завтраков, обедов и ужинов.
Нагулявшись по саду и роще, они усаживались в беседке на оттоманку, подложив под спины подушки, и подолгу разговаривали. В тот вечер Марья, уютно устроившись на широкой софе и вытянув ноги, сообщила:
– Свят, я, кажется, разгадала тайну нашего несчастного треугольника.
– Да неужели ж? – откликнулся он, доставая из поставца пледы.
– Но всё по порядку. Ты готов слушать?
– Всегда готов!
– Давно хотела пропустить через философский анализатор наши отношения. Искала аналоги в истории и, представляешь? – не нашла! Поэтому сравнить не с чем и поучиться не у кого.
Сверхбольшое в сверхмалом
– То есть, наша запутанная ситуация в истории уникальна?
– Да.
– Ну так повод погордиться, а не заламывать руки. Мы первопроходцы! – сказал он, укладываясь поудобнее под плед и кладя голову ей на колени.
– Сперва я хочу сказать речь о своей любви к тебе. Хотя слов не хватит. Но всё же!
Она сделала торжественную паузу и задумчиво проговорила:
– Это что-то громадно-громадно большое, но втиснутое в маленькое сердце. А избыток выходит слезами счастья.
И она надолго замолчала. Романов хотел съязвить, что гора родила мышь, но вовремя прикусил язык. Взамен он взял её руку и тем тем самым дал понять, что настроен слушать и не будет снижать пафос едкими шуточками.
– Слёзы, Святик, – выйдя из задумчивости, продолжила Марья, – это не грусть. Просто душа и тело не знают, как ещё выразить бездонную радость. Счастье, оно ведь как песок сквозь пальцы: чем крепче сжимаешь, тем стремительнее утекают эти кристаллики рая. Ты веришь, Романов, что любовь больше вселенной?
– Да, Бог есть любовь, Он создал вселенную, поэтому да, Творец больше творения.
– Однако при всей своей необъятности любовь помещается в стуке двух сердец между "ты" и "я"!
– Да… парадокс. Сверхбольшое в сверхмалом...
– Вот за окном – обычный вторник, воробьи, предзакатный час и первая звезда...Но мне кажется, что весь мир сейчас затаил дыхание, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент, когда наша любовь становится чем-то осязаемым. Тёплым, живым и влажным. Как если бы сама вечность на миг прилегла на ресницы, а потом растаяла в нашем с тобой объятии. И эта минутная обнимашка стремится перерасти в вечное смешение, в единение, в сплав двоих в одно!
Романов поцеловал её ладонь и тем самым подбодрил. Марья благодарно чмокнула его в нос.
Первочеловечество было гермафродитным
– Оказывается, то, что я всю жизнь стремилась вернуться к тебе качестве твоего ребра – это ошибка.
– Что-о-о?
– Да-да, – зачастила она, испугавшись, что Романов закруглит разговор. – У Штайнера есть интригующее объяснение этой центростремительности двух любящих. В доисторические, добиблейские времена люди были сильно разреженными (а не плотными, как сейчас) и ростом с высоченное дерево. И они совмещали в себе мужское и женское начала. То есть, первочеловечество было гермафродитным. А потом Творец эти два начала разъединил! Метафорически говоря, или отсёк от Адама, или выломал из него часть. Извлёк ребро у мужчины и превратил эту кость в женщину. И... они стали порознь. С тех пор мужчины и женщины ищут по всему миру свою половину и тоскуют по ней.
Марья нежно погладила заросшие бородой щёки Свята. Тот закрыл глаза, желая продолжения ласки. Он уже хотел поцелуев, а не разглагольствований. Но тут горячая слезинка упала ему на щёку. Он открыл глаза. Марья вернула его в реальность.
– Понимаешь, Святик, те половинки, которым посчастливилось найти друг друга, вот как мы с тобой, они спят, прижавшись, как две части разбитой глиняной таблички с клинописью, думая, что склеятся. И даже во сне их пальцы ищут давно утраченные швы, которые когда-то, в эпоху титановых рассветов, скрепляли их в одно существо – высокое, как кедр, прозрачное, как утренний туман, совершенное, как геометрическая теорема, доказанная Творцом в момент творения.
Марья всхлипнула и вытерла лицо ребром ладони.
– Знаешь, у меня всегда было странное чувство, будто мы с тобой вышли из времени, когда между "я" и "ты" не было этой невыносимой пустоты, которую так хочется заполнить прикосновениями, словами, детьми! Мы были двумя в одном. А теперь вразброс. И на глубинном уровне знаем, что это и есть новый способ быть целым – не через слияние, а через отсоединение, но с мостиком из ласковых рук, смешанного дыхания, сердец, бьющихся в унисон против всех законов физики... но в полном соответствии с той древней мелодией, что звучит в нас со времён, когда любовь не была чувством, а была фактом, как гравитация или закон сохранения энергии.
Романов слушал, не шевелясь. Он смотрел в угол между стропилами, где ласточки слепили гнездо.
– И когда ты меня целуешь, Свят, где-то во Вселенной дрожит струна – та самая, на которой когда-то держалась наша общая душа. А когда входишь в меня и когда мы спим, крепко обнявшись, тогда наши ауры переплетаются, воссоздавая на короткое время древнюю форму.
Запретное слияние
Марья замолчала. Свят, предчувствуя подвох, нервно поднялся, прошёлся по беседке, выглянул наружу. Он хотел, чтобы она успокоилась и собралась. Потом сгрёб её в охапку и повёл к речке – смотреть ледоход.
По дороге спросил:
– После такой пышной поэтической прелюдии должно последовать "но"?
– Да. Но! Понимаешь, при такой испепеляющей любви обе нашедшиеся половины панически боятся потерять друг друга. Им физически плохо, когда представляют свою половину с кем-то третьим. Им непонятно: как? Ведь он мой! Ведь она моя! При этом ещё как теряют друг друга! Потому что прикипать, привязываться слишком сильно категорически воспрещено! НЕЛЬЗЯ!
– Вот как?
– Ну не зря же половинки когда-то хирургически разъединили! Слипаясь, они слишком зарываются в телесность. И тем самым проявляют непослушание Богу, неуважение к Нему, понимаешь? На пьедестале у них – найденная половинка. А это – сотворение кумира... И предательство Господа. Поэтому нас с тобой так болезненно растаскивали в стороны. Забрасывали за горизонты, за синие моря, за высокие горы. Для спасения наших душ!
– Значит, Андрей – это наш разбрасыватель? – ухмыльнулся Святослав.
Марья строго посмотрела на мужа:
– Именно! Расшвыриватель, дистанционёр, фуникулёр. Он разнимает нас, когда мы слишком плотно сцепляемся.
– И ловко прицепляется к тебе сам! А я потом расцепляю вас. Значит, Маруня, все наши разбегания – объективная необходимость? А зачем это Богу ваще надо?
Она пожала плечами.
– Нельзя вот так, враз, соединить разорванные края мироздания слабыми человеческими руками. Мы думали, что воскрешаем древний союз, а на деле просто закапывались в плоть, как слепые кроты в тёплый перегной, теряя вертикаль духа, забывая, что нас когда-то разделили не из жестокости, а чтобы дать путь – не назад, к андрогинному сну, а вперёд – к осознанному свету. К тому самому свету, который рождается именно из этого зазора между нами. Из той священной тоски, из вечного несовпадения дыханий, ритмов и тел.
– Выходит, мы душим друг друга объятиями и принимаем удушье за полноту, а одержимость – за благодать?
– Верно, Свят. Наша телесная страсть – это бунт против Божьего замысла, попытка украсть, вернуть себе запретный плод целостности. Мы не понимаем, что теперь нам позволено любить не втиснувшись друг в друга без отрыва, а на расстоянии, через взгляды, через слова, через ту самую невыносимую пустоту между ладонями, где и живут настоящие "ты" и "я", и при этом не тосковать и не паниковать.
Романов тяжело вздохнул, сделал мах руками, приседание и обнял жену.
– Итак, Маруня, наша любовь – штука неугодная?
– Угодная! Ещё как угодная! Речь идёт о чрезмерности. О сильнейшей привязке, влипании друг в друга! Лично я к тебе присохла, пристала, примагнитилась, пришурупилась намертво!
– И что?
– А то, что ауры при этом гаснут, как свечи под стеклянным колпаком. А должно быть так: два отдельных пламени светят друг другу, но не пытаются стать одним костром. Потому что цель – не вернуться в старый библейский Эдем, а пройти через чистилище разделения, чтобы потом – уже в новых, преображенных телах – встретиться на уровне духа, где не нужны ни ладони, ни губы, ни даже слова…Только чистое узнавание. Как два зеркала, вдруг осознавших, что отражают одну и ту же вечность.
Ирония судьбы
– И всё же, Марья, к чему ты клонишь? Хочешь слинять к Андрею и подводишь философскую базу?
– Нет же, дурашка! Я, наоборот, хочу бесконечно продлить наш с тобой союз! А для этого его нужно обезопасить от моментов, за которые нас растаскивают по углам. Мы должны всем показать пример, как любить, не теряя себя! Нам надо прекратить барахтаться в сладком тумане слияния… Я не хочу снова и снова тебя терять. Мы должны понять, что истинная близость начинается ровно там, где заканчиваются наши объятия. И православная вера требует закалять свой дух периодическим воздержанием.
– Не врубился! Прикажешь целибатничать рядом с моей роскошной самочкой? Ты меня асексуалом решила сделать?
– Об этом речи нет. Свят, я сейчас не изрекаю истины, а нащупываю путь. Помоги мне! Ведь можно же методом проб и ошибок составить рецепт гармоничного взаимодействия мужского и женского начал, чтобы избегать переизбыточного, духовно опасного слияния! Мы с тобой за семьсот лет настрадались выше крыши, опыт накоплен колоссальный, надо только его систематизировать и сделать выводы.
– Ну и что ты нарыла полезного у своих Штайнеров?
– Духовное сближение. Ты в себе развиваешь женскую эмоциональность, я – мужскую волю. Когда я пишу новый киносценарий, а ты любуешься закатом, мы духовно сближаемся, не сливаясь телами. Это как два дерева, чьи корни обмениваются соками через почву, но стволы растут вверх порознь. Это принцип зеркального развития. И он, Святик, есть в нашем с тобой арсенале.
– Звучит пугающе. То есть, если я обаблюсь, а ты омужичишься, то нас будет меньше тянуть друг к другу?
– Приблизительно так..
– И тогда тебя потянет на другого – на брутала, а меня на другую – фемину-фемину.
Марья споткнулась и испуганно глянула на мужа. Он засмеялся:
– Диспут окончен? Или у тебя доводы ещё не вычерпаны?
Марья наклонила голову и вяло продолжила:
– Ладно, этот пункт в нашем случае не вполне рабочий.. Но есть следующий: идеальный союз требует третьего компонента – совместного служения высшему.
– А разве мы не служим Богу и России?
– Да-а-а, но в спорах мы должны выслушивать чьё-то объективное мнение. К примеру, просить совета у какой-нибудь мудрой старушки-травницы или старенького дьякона, которым плевать на наши царские позументы. И даже перед интимной близостью мы должны мысленно призывать третьего, то есть обращаться к Христу как к свидетелю и благословителю. И тогда наша страсть не будет восприниматься как что-то... неугодное.
– Мысленно призывать?
– Да.
– Тогда ладно. Что ещё?
– Всякие мелочи для тренировки хотелок. Например, выбрать день и избегать касаний. Тем самым силу воли подкачать. Или ты на сутки объявляешь мне бойкот, а я не паникую, а занимаюсь делами и понимающе тебе улыбаюсь. Затем. М-м-м. Как только назревает спор, кто-то должен успеть зажечь свечу – пока она горит, можно ругаться, а как погаснет – замолчать и представить, как наш конфликт выглядит глазами ангела-хранителя. И нам станет стыдно. Можно наш гнев излить в рисунке и сжечь в камине.
Романов усмехнулся:
– Детский сад.
– Христос сказал: “Будьте как дети”. Да, и вот. Брак, который претендует на звание идеального, можно построить по инициатической модели. То есть, через какое-то время он должен перерождаться. Из любви-страсти в любовь-соратничество, затем в любовь-молитву. Когда я тебя ревную, я не должна цепляться за тебя, а взять в руки кварцевый жеод и посмотреть сквозь камень на свечу. И там я увижу, что мои ревнивые мысли и чувства – всего лишь искажения света.
– Слишком просто...
– Ну ладно, Свят, это поэтический манёвр. Но вот этот парадокс ты не сможешь оспорить: чем больше сознательная дистанция – тем глубже мистическая связь. Пока физические тела сознательно заняты разной работой, наши души как ни в чём ни бывало общаются на уровне эфирного тела.
– Это точно. Когда ты исчезала, то связь между нам оставалась на уровне эфира. А мне нужна была женщина во плоти. Я выл! И пил! Да ну на фиг! Страшно вспоминать.
Она замолчала. Романов закрыл глаза. Они думали. Через она сказала:
– Только в тишине между нотами живёт настоящая музыка, – так, кажется, сказал Бах.
Романов улыбнулся уголком губ.
Беседа замерла на пороге – не потому что иссякла, а потому что накопила слишком много света для одного диалога.
Они прошли по шаткому мосту из вопросительных знаков и поэтических формул и даже не поссорились!
В водовороте светской круговерти
Марья, следуя договорённости между монархом-попечителем и пэпэ, стала укреплять царский имидж, для чего без разбега влетела в водоворот протокольных мероприятий.
И понеслось! Рядом с Романовым она блистала, как алмаз в оправе царской короны. Пресса ликовала: "Вот они, счастливые, рука в руке, улыбки до ушей, будто только что вышли из ЗАГСа!"
А уж наряды царицы обсуждали так рьяно, словно от этого зависела судьба империи. "Наяда стиля!", "Златокудрая фея моды!", "Где она только эти платья берёт – в волшебном шкафу что ли?" – захлёбывались критики.
Народ ликовал: наверху всё идеально! Царь-батюшка счастлив, семейные узы крепки, как каменные мосты Москвы! Организаторы премьер, презентаций, раутов так и норовили подсунуть Романовым приглашения – ведь где они, там и толпы зевак, и вспышки фотокамер, и кошельки инвесторов нараспашку. Москвичи и туристы шли "на царицу", как на премьеру в Большой театр – она впервые вышла в свет и всем была интересна, а до этого столетиями пряталась.
Каждый визит Романовых в театр превращался в соревнование для зрителей: кто прицельнее метнёт розу в царскую ложу. В итоге Марья то и дело отбивалась от летящих цветов, как заядлая теннисистка. Один особенно рьяный поклонник умудрился запустить в неё целую корзину подснежников (и это в феврале!) – царица едва успела увернуться, а Романов отреагировал философски-флегматично: "Это объявление войны или просто восторг?"
Во время спектаклей многие в зале показывали сцене затылок, так как в упор рассматривали прехорошенькую Марью Ивановну. Актёры не отставали: произносили свои тексты, глядя исключительно на царицу, ведь она родная в доску актриса, а значит, может оценить их игру как никто.
Спектакль для одного зрителя, или как вся труппа играла в «гляделки» с царицей
На премьере «Горе от ума» в Классическом театре Чацкий, закатив глаза, пафосно закричал: «А судьи кто?!»
И вдруг заметил, что весь зал и артисты, включая Софью и Фамусова, увлечённо пялятся не на него, а в царскую ложу, где Марья Ивановна снимала пушинку с плеча царя, а тот ухватил её руку и поцеловал в щёку и уже потянулся обнять, но она вовремя пнула отстранилась.
Актёры пришли в замешательство. Чацкий шёпотом спросил Софью: «Блин, они вообще меня слушают?» Софья, не отрывая глаз от ложи, буркнула «Ты там дальше говори, а я гляну, что будет дальше… Ой, царица мне кивнула!»
Внезапно Фамусов громко, сорвавшись с роли, крикнул: «Ваше величество, вам удобно? Может, подушечку поднести?»
Режиссёр за кулисами забился в истерике:
– Ты что, забыл слова?! Это же классика!
– Но там же ЦАРИЦА! – оправдывался знаменитый актёр. – Ей полтора часа сидеть с прямой спинкой, не шевелиться! Это мы тут бегаем по сцене, а ей, бедняжке, неудобно ...
Марья, чувствуя на себе сотни пар глаз, спросила:
– Романов, мне неловко… Может, я как-нибудь незаметно выйду?
– Не получится, – вздохнул царь. – Если ты встанешь, половина зала рванёт провожать, а вторая останется роптать. И ты убьёшь актёров. Они подумают, что плохо играли.
Главный трагик в роли Репетилова в порыве вдохновения вдруг повернулся к ложе и продекламировал:
– У нас... решительные люди, горячих дюжина голов... Прекрасней царицы не сыщешь во всём свете!
Зал взорвался аплодисментами. А Грибоедов в гробу перевернулся.
Марья покраснела и спрятала лицо в веер, а Романов сухо заметил:
– Вот видишь, дорогая, даже классику под тебя переписывают. Может, в следующий раз придёшь в маске?
– Да в маске они меня ещё быстрее узнают! – простонала от смеха она. – По походке…
Финал с моралью
С тех пор повелось: царица в зале – спектакль идёт в режиме «кто больше ей понравится». Актёры забывали текст, режиссёры – амбиции, а зрители – сюжет. Но зато какие были аншлаги!
Дома Марья говорила мужу:
– Так, всё! В следующий раз приду в парике, с бородой и в мундире – пусть принимают за тебя!
– Не сработает. Ты даже в доспехах будешь выглядеть, как Афина Паллада на курортном променаде.
А за кулисами тем временем директора театров подсчитывали барыши и шептали: “Надо бы чаще их приглашать… Лучше бы каждый день!”
Гламурная битва
На презентации престижного вернисажа модного художника Прыткина царская чета подошла глянуть полотно на всю стену “Битва за самку”, где два здоровенных мужика в шкурах вышли на кулачную схватку и, оскалившись, заняли стойки. А гордая своей призрачной властью, расфуфыренная красотка в шкуре на чреслах встала в сторонке и ждёт финала.
И хотя холст был карикатурой на любовный треугольник, Марья загрустила. И даже позавидовала героине полотна, которой явно было пофиг, кто победит, а кто уползёт зализывать раны.
Пока они с царём перебрасывались фразами, вокруг четы плотным кольцом столпились сливки общества.
И тут Марья показала Романову глазами на героиню картины и мысленно возмутилась:
– Ну ты глянь.. У красотки на правом плече такая же родинка, как у меня. Да этот художник прям прозорливец. Святик, линяем по-быстрому! А то публика увидит параллель и сделает ложные выводы.
Романов прикрыл Марью своим пиджаком, подозвал художника, выразил ему восхищение и, показав на часы, сказал:
– Нам пора. Труба зовёт.
В это время к ним прорвалась редакторша женского портала Лола Железнова. Она крикнула Марье:
– Царица, каков секрет твоей вечной молодости?
Марья отшутилась:
– Прятаться от людей…
Романов быстро перебил:
– Любовь к России! А ты, голубушка, через час получишь от Сергеева исчерпывающий ответ царицы.
Практическая любовь с перцем
.. К концу третьего месяца их социальной активности Марья выдохлась. Сказала Святославу:
– А можно мне от шумихи откосить?
– Но это часть протокола правителя. Я тебя, дорогая, избаловал – приучил к безделью. Россияне имеют право лицезреть нас. Надо быть с народом.
– Мне напряжно, когда во время спектакля смотрят не на сцену, а в нашу сторону.
– Что поделать, ты знаменитость. Таинственная царица, мать-героиня, мировая рекордсменка по количеству чад, талантливая режиссёрша и киноактриса, певица, спасительница миллионов христиан, вдобавок – прелестная и юная женщина, которая вечно куда-то испаряется. Другая бы радовалась такой популярности!
– Романов, я соскучилась по лесу.
– Но там тебя легко изловит Андрей. Мне спокойнее, когда ты на расстоянии вытянутой руки.
– Пусть Ванечка ходит на протокольные мероприятия. Он же царь.
– Пусть! Но зовут меня. Я в девяноста девяти случаях отказываюсь, но хотя бы один процент надо уважить.
Марья тяжко вздохнула и вынула из рукава козырный туз:
– Я все свои наряды уже выгуляла! Мне нечего надеть. Идти по второму кругу?
– Тю, нашла отмазку! Ща решим.
Он набросал текст на телефоне, сделал пару звонков и сказал:
– Когда тебе удобно принять бригаду портняжек?
– У меня есть свой модист! Он расстроится, если увидит меня в сторонних одеяниях.
– А ты и ему закажи. Да побольше. Оплачу вперёд.
Сердце, полное света
– Свят, – спросила Марья его в конце марта. – Ваша договоренность с Огневым в силе? Хочу знать, на каком я свете.
– Тебе интересно, отдам ли я тебя ему после того, как ты искупишь свою вину по подрыву моей репутации?
– Угу.
– Живи и не парься. Остальное приложится. Всё в руках Бога.
Они сидели на скамье у водоёма и смотрели на плывущие льдины. Их движение было монотонным, но упорным. Марья встала, немного походила, покидала камешки в голубую волну, отразившую безоблачное небо.
Снова села и, сунув руки в карманы, сказала:
– Помнится, лет эдак ой-ё-ёй сколько назад я хотела, чтобы ты брал меня с собой на тусовки. А ты не брал.
– А теперь что, интерес пропал?
– Перегорела.
– Но я же тогда тебе русским языком объяснял причину. Повторяю для тугоухих. Рядом с тобой у меня происходила эрекция в результате одновременного интегрированного действия нервной, гормональной, сердечно-сосудистой и кавернозной гладкомышечной систем. И неважно, шло в это время совещание или концерт. Я тебя хотел. Но кругом были люди, и я не мог сказать: друзья, мне надо побыть с моей женой наедине, вы уж погуляйте полчасика.
– А сейчас не возникает?
– Вот же зараза! Огнев научил меня прикручивать фитиль.
Марья положила голову ему на плечо.
– Свят, что меня ждёт?
Он прижал её к себе, и в его голосе зазвучала улыбка:
– А чего бы ты хотела от меня?
– Чтобы ты меня любил.
– Я и так.
– Только меня.
– А я кого?
– А дамы с начёсом?
– Тьфу ты! Их уже несколько? Марья, не фига ты не избавилась от ревности.
– Если у тебя появился кто-то, зачем тебе я? Ты ведь уже убедил общественность, что в твоей семье – всё пучком.
– А, вона что! Запросилась к Андрюшке?
– Ты ничего мне не говоришь, и я чувствую себя в подвешенном состоянии. Я с тобой или как?
– Зачем слова? Мы живём лучше некуда! Сбылось то, о чём ты мне всю жизнь жужжала. Я говорю тебе в день сотни слов любви. Мало? Добавлю!
Он обнял Марью, подышал ей в шею.
– Всё у нас хорошо. Пусть Андрей круги пишет, лишь бы помалкивал. Я тебя ему не отдам!
– Но ведь у тебя есть другие!
– Нет у меня баб, Марунечка! Я твой от и до! Я похож на мразь? Правитель христианского царства будет осеменять жён своих подданных? Давай вместе ретроспектнёмся в тот день! Прямо сейчас. И ты увидишь, что после танцев я квасил с Аркашей.
Романов перевёл дыхание. Потом скрестил руки и вперился в сердитый Марьин профиль.
– А теперь скажи, что должен был пережить я, когда моя официальная жена нажаловалась нашему сыну, что я, такой-сякой, послал её самоубиться, когда на самом деле я валялся пьяный? Ты сделала это сама! Но Ванька – он всегда на твоей стороне! И вот сынок в подаренной мною короне изолирует тебя от меня у всех на виду! Поднял против меня тихий бунт! Я чувствовал себя оплёванным с ног до головы!
Марья попыталась встрять, но осеклась, поймав его налитый обидой взгляд.
– Ты щебетала с Ванькой и Лянкой, вы ухохатывались, а мне ни гу-гу! А потом ты поплыла с Огневым в медляке, и все уставились на вас! Ты вся цвела и пахла в своём блескучем платье! А когда я протянул тебе руку для танца, ты её типа не заметила и пошла со мной, как на гильотину. Была вся из себя замороженная. Думала про морковку, а не читала, что творится у меня на душе! Ну так где твоя эмпатия?
Он замолчал. Марья не могла пошевелиться.
– Но я себя переломил! Решил донести до тебя, что не посылал тебя спикировать с облака! И не причастен ни к одному из твоих суицидов. Обвинение против меня вбил в твою бошку лучезарный Огнев. Я просто взял реванш. И сейчас ты сидишь вся оплёванная. С той лишь разницей, что ты устроила мне позорище на людях, а я это делаю тет-а-тет.
Марья встала, он с силой надавил ей на плечо и усадил обратно.
– Нет, милаха, раз пошла такая пьянка, я скажу ещё. Вот ты меня приревновала к начёсу! Да, мелькала такая мысль, не скрою! Но не с начёсом. На балу была масса прелестниц. И в пику твоему бессовестному поведению я имел полное право закрутить с одной из них! И даже с целым женским дивизионом! Я был очень зол на тебя, Марья! А знаешь, почему не закрутил ни с одной?
Он тряхнул её, выводя из оцепенения.
– Потому что вспомнил, как ты уходила с чемоданом вниз по тропинке в лес. Такая жалкая, потерянная! Шла куда глаза глядят, как бесприютная собачонка. Меня так полоснуло по сердцу! Я смотрел тебе вслед и думал: если она обернётся – я побегу за ней. Даже если придётся бежать вечность. Но ты же у нас гордая! Однако эта картинка возникла у меня перед глазами, когда я хотел пригласить бабу на рандеву. В итоге я передумал. Не стал предавать мою непонятную и безумно любимую девочку. И тогда я позвал Аркадия, и мы с ним напились в стельку. Он мне жаловался на Лейлу, а я ему – на тебя. Так завершилось празднование моего семисотлетнего правления на земле.
Внезапно прилетел весенний ветер и раздул в стороны Марьины рыжие кудри. Она поёжилась и подняла воротник пальто. Романов, довольный своим исповедальным монологом, встал.
– Пройдёмся, Марь!
– Давай! – сдавленно согласилась она.
Они пошли по круговой дорожке между липами, дубами и берёзами. Романов притянул её к себе.
– Я знаю, что все твои бзики вызваны помешательством на мне. Если бы ты меня не любила, то вела бы себя рационально и продуманно. И на балу действовала бы штатно: сидела бы рядом со мной и смотрела на меня умильно. Но тебя качает и шатает. Ты Андрея позвала перед тем, как грохнуться об землю, потому что жить хотела! Тебя штормит, когда я пытаюсь тебя выбросить из своей жизни. Бедная моя Марья!
Она терпеливо слушала и не перебивала. А он разливался соловьём:
– Андрей сказал, что ты для меня слишком космическая. Что я тебя не тяну. Пыжится вбить клин между нами. А я тебе уже много раз доказывал, что в мире есть только одна дамочка – без всякого начёса, которая меня волнует, заставляет напиваться, плакать и биться головой о стены, осушать болота, обводнять пустыни, превращать планету в сад, дышать и сходить с ума от счастья. И это кто?
– Кто?
– Ты!
В этот момент солнце прорвалось сквозь тучи и ярко осветило их – будто сама вселенная поставила точку в этом споре.
Они стояли, обнявшись, не замечая ни времени, ни пространства. Потому что главное – не что ждёт впереди. Главное – что они есть друг у друга. Здесь. Сейчас. Навсегда. Две птицы феникс в огненном вихре.
– До чего же у тебя хорошенькая мордашка, Маруня. А глаза – упасть и не встать! Все мои губернаторы влюблены в твои очи. При каждой встрече поют тебе дифирамбы.
Марья недоверчиво улыбнулась.
– Ты моё чудо расчудесное, – продолжил он бормотать, тяжелея глазами.
Она обвила руками его шею.
– Вывод?
– Мы повязаны, и нам следует держаться вместе! Теории твоих немецких друзей-философов, конечно, хороши, но я буду любить тебя везде и всегда, когда мне приспичит.
Марья в ответ заливисто рассмеялась, он подхватил, ветер разнёс их смех на всю округу и переполошил вернувшихся грачей.
Они обнимались на мартовском ветру, как влюблённые подростки. А на КПП капитан вздохнул и сказал майору:
– Ну вот, опять эти двое светятся, как два солнца. Давай хоть чаю попьём, а то глазам больно.
– Да-а-а...! – мечтательно протянул майор – Семьсот лет вместе!
– Фантастика! – подтвердил напарник и надкусил лепёшку с сыром и огурцом.
Продолжение следует.
Подпишись – и на душе станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская