Екатерине было уже пятьдесят семь. Она увядала телом, но её жажда молодости и власти над ней оставалась прежней.
Пролог
1786 год. Царское Село.
Густые шторы в зале Царскосельского дворца приглушали свет. Екатерина Алексеевна скучала — день тянулся однообразно, а её нынешний фаворит, правильный и благовоспитанный Александр Ермолов, стал раздражать. Всё по этикету, всё по правилам — скука смертная.
— Гришенька, — сказала она, обращаясь к Потёмкину, — когда ты в отъезде, мне так тоскливо. С Ермоловым я разговариваю словно с канцелярским столом.
Потёмкин хмыкнул, едва заметно улыбнувшись:
— У меня есть один... родственничек по материнской линии. Мальчик не глуп, говорит на всех европейских языках, пишет стихи, рисует, танцует — всё, что нужно для приятного вечера.
— Мальчик, говоришь? Сколько ему?
— Двадцать восемь. Высок, красив, строен — настоящий Аполлон. Зовут Александр Дмитриев-Мамонов.
В глазах императрицы сверкнул озорной огонёк, тот самый, что появлялся, когда игра становилась интересной. Екатерине было уже пятьдесят семь. Она увядала телом, но её жажда молодости и власти над ней оставалась прежней.
— Зови. Хочу посмотреть на твоего Аполлона.
Глава I. Начало ослепительной карьеры
Александр вошёл в зал с лёгкой улыбкой на губах, точно выходя на сцену, где заранее знал свою роль. Он был высок, гибок, и, несмотря на строгий мундир, походил больше на художника, чем на военного.
— Ваше Величество... — он склонился в глубоком поклоне.
— О, вот это уже интереснее, — пробормотала Екатерина, разглядывая нового гостя. — Подойди ближе, Александр Матвеевич. Потёмкин хвалит тебя на все лады. Посмотрим, заслуженно ли.
Он говорил легко, на французском, потом перешёл на итальянский, чтобы рассказать о постановках, которые видел в Риме. Императрица засмеялась впервые за весь день.
— Ты мне нравишься. Ты не просто красив — ты умеешь слушать и говорить. Надеюсь, ты ещё и не зануда, как некоторые...
Александр был как раз таким, кто нравился ей в последние годы — молодой, стройный, темноволосый, с правильными чертами лица, блестящими манерами и безупречным вкусом. Правда, глаза у него были чуть раскосые — но и это даже добавляло ему экзотической привлекательности. Главное — он был умен, обходителен, не стремился лезть в государственные дела и знал, как развлечь женщину, которая повелевала огромной империей.
С этого вечера началось восхождение. Мамонов стал частым гостем в опочивальне императрицы. Он быстро понял правила игры и тонко встраивался в её настроение — мог быть забавным, мог быть чутким, но всегда оставался чуть-чуть загадкой.
Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов родился в 1758 году, в знатной семье, чья родословная тянулась к самому древу смоленских Рюриковичей. Единственный сын среди четырёх сестёр, он рос в атмосфере утончённости и высокого слога.
Ему дали лучшее воспитание: он читал Плутарха на французском, спорил о кантовской философии на немецком, пел арии на итальянском, писал на русском стихи, в которых чувствовалась как поэтичность, так и изящество. А в перерывах — брал в руки кисть и выводил на бумаге акварельные пейзажи с мягкими, почти нежными тенями.
По старому дворянскому обычаю ещё в детстве его записали в Измайловский полк. А когда он подрос — пришла и настоящая служба: в 1784 году, при содействии могущественного родственника по материнской линии — Григория Потёмкина, Александр стал его адъютантом.
Он умел слушать. Умел шутить. Умел исчезать, когда надо — и появляться, когда его ждали. Екатерина ценила это. Очень быстро Александр получил чин генерал-майора, звание камергера и доступ к таким углам Зимнего дворца, куда прежде входили лишь избранные. И скоро Александр Матвеевич понял: быть фаворитом — не значит быть на побегушках. Это значит — жить красиво. И извлекать из своего положения всё, что только можно.
Глава II. Баловень судьбы
Жил Александр Дмитриев-Мамонов, как и подобает фавориту императрицы — в самом сердце империи, в Зимнем дворце, в роскошных апартаментах с видом на Неву. Его комната была отделана зелёным шёлком, под потолком — позолоченная лепнина, в камине потрескивали дрова, а на столе всегда стояли свежие цветы и графин с французским вином.
Каждое утро начиналось с подношений: то редкий табак, то новые манжеты из швейцарского батиста, то миниатюрный портрет императрицы в медальоне из сапфиров. Екатерина не скупилась. Александр нравился ей, и она баловала его, как капризного, но милого домашнего зверька.
Он быстро обогнал в подарках и почестях своего предшественника Ермолова. 27 тысяч душ крепостных — это было вдвое больше, чем получил прямодушный и скромный Александр Ермолов. Мамонов же предпочитал блеск — ему были милее всего бриллианты. Их он собирал с истинной страстью, примеряя кольца и перстни к новому мундиру так, словно был ювелиром, а не военным.
О годовом доходе в 200 тысяч рублей говорили даже за границей. А отец его, прежде человек незаметный, вдруг оказался сенатором, сидящим под сводами Сената, всё с тем же простодушным выражением лица, будто не веря своему счастью.
Если в начале Александр робел, всё ещё ощущая дистанцию между собой и государыней, то вскоре стал вести себя вольно, почти как супруг. Он капризничал, отказывался выходить из комнат, ссылался на «томление духа» или «вялость крови», если чувствовал, что не получает достаточно внимания.
Слуги уже не удивлялись, видя, как он бродит по покоям в халате, демонстративно вздыхая и жалуясь на ломоту в костях. Причина была проста: он хотел орден Александра Невского. В то время — редкая и дорогая награда, оценивавшаяся в 30 тысяч рублей.
Екатерина тогда пожала плечами:
— Сашенька, ну зачем тебе орден? Ты у меня и так сияешь ярче всех...
И вручила ему дорогую трость с золотым набалдашником.
Но Мамонов только холодно поклонился и ушёл. Три дня его никто не видел. За плотно закрытыми дверями дежурили слуги, доктора, даже Потёмкин зашёл узнать, что стряслось.
На четвёртый день Екатерина с улыбкой вздохнула:
— Дайте ему орден. Всё равно не отстанет. А, может, вылечит его лучше всякого лекарства.
И действительно — наутро Мамонов был бодр и весел, как никогда, в новом мундире с орденской лентой на груди.
Екатерина прощала ему многое. Иногда — почти всё. Он напоминал ей избалованного ребёнка, который умеет быть нестерпимым, но в то же время — обаятельным, искренне умным и способным рассмешить одним словом.
— С ним как с ребёнком, — говорила она однажды Потёмкину, — только ребёнок этот знает пять языков и цитирует Вольтера точнее, чем сам Вольтер.
И пока он забавлял её своими выдумками, играл на клавикорде, читал вслух пьесы, Екатерина смеялась, и старость отступала от неё.
Глава III. Вкус власти
1787 год. Весна была необычайно ранней — степи на юге только-только начинали покрываться молодой зеленью, когда вдоль дорог пронеслась великолепная кавалькада: Екатерина II отправлялась в путешествие в Тавриду. В сопровождении — министры, военные, дипломаты… и, разумеется, фаворит.
Мамонов ехал в одном из передних экипажей, не без удовольствия ощущая взгляды провожающих: вот он, человек, равный по влиянию многим старым вельможам — и куда моложе, куда красивее.
— Сашенька, ты, конечно, не Потёмкин, но, право, иногда рассуждаешь не хуже его, — поддразнила Екатерина, когда они в тени шатра обсуждали детали предстоящей встречи с польским королём Станиславом Понятовским.
— Я ведь слушаю вас, матушка-государыня, — ловко ответил он, не забыв при этом подлить ей любимого грузинского вина.
Он, действительно, оказался не просто придворным украшением. В Тавриде он быстро наладил контакт с важнейшими политиками, не стесняясь говорить с ними на языке Талейрана — вежливо, с иронией, но твёрдо. Его французский был безукоризненным, манеры — почти европейскими.
Даже австрийский император Иосиф II, обычно сдержанный, заметил Екатерине:
— Ваш молодой спутник весьма ловок. Это редкость для столь... благосклонно вознесённых персон
Екатерина прищурилась:
— Ах, я умею выбирать. Он умен, красив, и, главное, не слишком болтлив — это особенно ценно при дворе.
По возвращении из путешествия Мамонов уже не был просто игрушкой — он стал воспринимать власть как живую силу. Екатерина чувствовала перемену:
— Ты вдруг стал серьёзен, Александр. Неужто взрослеть начинаешь?
— Скорее, учусь у вас, матушка. Ведь не всегда же мне быть только тем, кто развлекает...
Он стал интересоваться бумагами, требовал для чтения дипломатические отчёты, расспрашивал Потёмкина о положении на Дунае. И каждый его шаг по направлению к государственным делам был Екатериной замечен — и вознаграждён.
Весной 1788 года она сделала его своим генерал-адъютантом, а вскоре — генерал-поручиком. Кроме того, по её личному распоряжению началась процедура ходатайства перед Священной Римской империей — Мамонову прочили графский титул.
Он начал заседать в Государственном совете. Там он сидел среди пожилых, седых вельмож с видом несколько легкомысленным, но говорил — по делу. Пусть опыт у него был не велик, но речь его была ясна, логика — точна, а уверенность — крепла день ото дня. Он начал ощущать вкус власти. И этот вкус был гораздо слаще трости и орденов.
Глава IV. Высота, с которой больно падать
С каждым месяцем Мамонов, осыпанный милостями, становился поистине одним из самых богатых людей империи. Доходы от поместий приносили ему 63 тысячи рублей в год — сумма, о которой мечтали даже знатнейшие вельможи. А выплаты по должностям и званиям, столь щедро пожалованными Екатериной, перевалили за 200 тысяч рублей в год. Он жил, как князь восточной сказки.
Поутру он выбирал между мундиром, расшитым серебром, и бархатным кафтаном с перламутровыми пуговицами. Его запонки стоили больше, чем имения некоторых придворных. Бриллиантовые аксельбанты, которыми он блистал на торжественных приёмах, обошлись казне в пятьдесят тысяч рублей. Мамонов знал себе цену. Вернее — начинал считать её неизмеримо высокой.
Он был уверен в одном: Екатерина влюблена. В этой уверенности было и чувство превосходства, и — что хуже — скука.
Жилось Александру Дмитриеву-Мамонову при дворе, несмотря на внешнее блеск и роскошь, невыносимо тяжело. Он сам не раз называл своё положение золотой клеткой — и действительно, был словно экзотическая птица в руках властной женщины, пленённый и украшенный, но лишённый свободы.
Да, его окружали бархат, золото, драгоценности, благосклонные поклоны и завистливые взгляды. Но за всем этим таилась безмолвная тоска. Он не принадлежал себе. Каждое его слово, каждый шаг, каждый взгляд — всё могло быть истолковано, всё отслеживалось. За ним следили, ревновали, шептались.
— Ты всё сегодня глазел на графиню, — упрекала Екатерина, — да ещё смеялся с ней, как мальчишка в пансионе!
— Государыня, я всего лишь поздоровался…
— Ты фрейлинам машешь веером, а мне — сухой поклон. Это неслыханно, Александр!
Он чувствовал, как незримо сжимается петля. Ему хотелось выйти в свет — не как тень императрицы, а как мужчина среди женщин, свободный, живой. Но нельзя было выйти даже за ворота Зимнего без её позволения.
«Сказывал Захар Кириллович Зотов, что паренёк считает жильё своё тюрьмою, очень скучает и будто после всякого публичного собрания, где есть дамы, к нему привязываются и ревнуют», — занёс однажды в свой дневник секретарь Екатерины, Храповицкий.
Так роскошный Зимний дворец стал ему темницей. А узы любви — цепями, пусть и золотыми.
Глава V. Измена
"Как много можно купить в этом мире, если тебя любит императрица..." — однажды пробормотал он, глядя в зеркало. И, словно подтверждая эти слова, перевёл взгляд от собственного отражения на проходящую мимо фрейлину.
Дарья Щербатова. Ей было двадцать пять, и мир казался ей огромным и волнующим. Сначала она мечтала о принце или хотя бы о заграничном дипломате — так в её воображении выглядело счастье. И когда в её жизнь ворвался Мамонов, элегантный, тонкий, опасный — он затмил все девичьи грёзы.
Любопытно, но княжну Дарью Щербатову, несмотря на знатный род и юный возраст, красавицей при дворе не считали. Лицо у неё было скорее неприметное, а манеры — сдержанные. Современники отмечали: она держалась с достоинством, всегда спокойно, почти отстранённо, будто жила чуть в стороне от петербургской суеты. Но в этом холодном равнодушии угадывалось что-то особенное — неуловимое обаяние, притягательное, как ледяной блеск хрусталя.
К тому же, Дарья была не без греха: она с юности прославилась как настоящая транжира. Её счета у портных, ювелиров и модисток росли со скоростью сквозного ветра. Ко времени, когда началась её связь с фаворитом, она уже успела накопить долгов на тридцать тысяч рублей — сумма немалая даже по меркам дворцовой золотой вольницы.
Тем не менее, мужчины влюблялись в неё. Первым её платоническим поклонником стал английский посол лорд Фитцгерберт. Он восхищался её утончёнными манерами, читал ей Байрона, и, поговаривали, даже предлагал сердце — но княжна осталась холодна. По крайней мере, внешне.
Но всё изменилось, когда рядом оказался Александр Дмитриев-Мамонов. Он был ослеплён. Юная княжна, такая непохожая на стареющую и ревнивую Екатерину, вдруг стала для него всем. Разница в возрасте между Дарьей и императрицей была тридцать три года, и это делало запретный плод особенно сладким. Александр впал в настоящий любовный пыл.
Их роман начался с обмена взглядами, продолжился тайными записками, передаваемыми через камер-лакеев, а затем — свиданиями в укромных уголках Зимнего дворца и в тени садов. Помогали влюблённым супруги Рибопьер, известные интриганы, и ещё одна фрейлина — Мария Шкурина.
Любовь окрыляла Александра. Он впервые почувствовал не притворную, выслуженную ласку, а настоящую привязанность. Дарья, наивная, живая, восторженная, давала ему то, чего не было в Екатерине — молодость, дерзость, волнение.
Два года им удавалось скрывать свой роман от Екатерины. Но женское сердце не обманешь. Императрица чувствовала охлаждение и решила, наконец, дать фавориту свободу.
Летом 1789 года Екатерина вызвала Мамонова к себе. Слуги заметили: она была сдержанна, как ледяная вода, — опасное состояние для женщины, привыкшей дарить тепло.
— Александр Матвеевич, — начала она, не глядя прямо, — вам, пожалуй, будет полезно... отдохнуть. Я хотела бы устроить ваш брак. Есть одна блестящая партия — графиня Брюс. Богатство, связи, титул...
Мамонов, склонив голову, молчал. Но молчание тянулось слишком долго.
— Ну? — её голос был всё ещё мягок.
Он поднял глаза:
— Государыня... Я не могу. Я уже дал слово. Я полтора года как помолвлен... с княжной Дарьей Щербатовой.
На одно мгновение в зале стало совершенно тихо. Даже огонь в камине будто затих.
— Ах вот как... — только и сказала Екатерина.
Она не закричала, не вспылила. Только слегка изменилась в лице. Мелко дрогнули уголки рта, как у человека, услышавшего плохую шутку. И больше — ничего.
Но Мамонов знал: этот взгляд, это молчание — и есть приговор. В ней взыграло всё: уязвлённая гордость, женская обида, императорская ярость. Но она была слишком велика, чтобы мстить сгоряча. Она выждет. Она подаст месть холодной, как надлежит настоящей императрице.
Глава VI. Месть и изгнание
Прощение Екатерины II выглядело как сцена из придворного театра: на коленях перед троном стояли Александр Дмитриев-Мамонов и юная княжна Дарья Щербатова. Оба — в слезах, оба — испуганы и растрёпаны, как школьники, застигнутые за шалостью. Императрица — холодна и безмолвна. Лишь слегка склонив голову, она вручила им перстни.
— Да будет вам счастье. Настолько, насколько вы его заслужили.
Тот, кто был рядом, говорил, что после этих слов у обоих потемнело в глазах — они упали в обморок почти одновременно.
Через десять дней состоялась свадьба. Екатерина, по этикету, благословила невесту. Жениху — щедрые дары: 2250 душ крестьян, 100 000 рублей. Но самой императрицы на торжестве не было. Её месть была тоньше: на утро — приказ. Выехать в Москву. Считать это отпуском. На год. Александр покинул Петербург, уезжая словно в ссылку.
С ними уехала и фрейлина Мария Шкурина. Но не ужилась, и ушла в монастырь.
Первое время жизнь в московском доме на Тверской казалась молодожёнам Мамоновым почти идиллией. А летом — живописное имение Дубровицы.
Мамонов чувствовал себя почти князем, окружённым роскошью и тишиной. Но очень быстро всё стало трещать. Петербург, двор, влияние, блеск, интриги — остались позади. А впереди — бытовые ссоры и молчаливое раздражение.
— Тридцать тысяч долгов? — взревел он однажды, обнаружив записку ростовщика.
— Тебе ли не знать, сколько стоят платья и балы! — в тон ему ответила Дарья.
Он сжал кулаки.
— Ты привела меня в это... изгнание. Ты!
Ссоры становились все острее, порой — до крика, до рукоприкладства. Мамонов хандрил. В письмах, которые он отважился писать Екатерине, было всё: раскаяние, мольбы, слёзы. Даже обещание бросить семью.
"Государыня, возвратите меня к свету, к жизни. Мне невыносимо это забвение..."
Ответ был лаконичен: отпуск продлён. И так — каждый год.
Императрица писала Фридриху Гримму:
"Что касается неблагодарных, то они очень строго наказали сами себя..."
Она следила. Она знала. И, быть может, в эту осень 1790 года, сидя с томиком Вольтера, Екатерина отложила книгу, улыбнулась и сказала себе: "Наказан. Страдает. Как и должно быть."
Глава VII. Угасание
Смерть Екатерины в 1796 году подарила ему надежду. Новый император, Павел, знал Мамонова и относился к нему с симпатией. Он предложил службу в Казанском кирасирском полку.
Но было поздно. Александр сильно болел. Отставка — почти сразу. Никакой новой главы в жизни не получилось.
В 1801 году умерла Дарья. Ей было всего тридцать девять. Мамонов, лишённый раздражающего, но всё же родного человека, замкнулся.
Александр Матвеевич стал строг, занят воспитанием детей, привёз учителей из Парижа, следил за уроками. Но любви не проявлял.
— Они — не она. И не Екатерина. Ни к кому сердце не лежит... — признался он однажды священнику.
11 октября 1803 года Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов умер от чахотки. Ему было всего сорок пять. Его похоронили в Донском монастыре — рядом с женой.
Из четырёх детей Александра Матвеевича лишь двое пережили детство. Старший сын Матвей стал генерал-майором, героем войны 1812 года. Но судьба, как и у отца, повернулась мрачно: Матвей отказался присягать Николаю I, был признан душевнобольным и до конца жизни находился под опекой.
Младшая дочь, Марья, стала фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны. Не вышла замуж. Помогала нуждающимся, жертвовала, была молчалива и благочестива.