Глава 20: Голос Отчаяния
Утро в доме Идриса пробивалось серым, холодным светом сквозь запотевшее окошко. Сабина двигалась как заводная кукла. Механически подмела глиняный пол, сметая осколки вчерашней бутылки и крошки. Механически вынесла помойное ведро во двор, где воняло навозом и мочой. Механически поставила на печь чугунок с остатками вчерашней каши, разбавив их водой. Ее лицо было маской. Глаза, обычно такие живые, темные, как спелая черешня, теперь были пустыми, устремленными в какую-то точку за стеной, в никуда. Синяк на скуле багровел, контрастируя с мертвенной бледностью кожи. Каждое движение отзывалось болью внизу живота и в душе – глухой, ноющей, безысходной.
Идрис сидел за столом, тяжело дыша, с похмельной злобой. Он наблюдал за ней, как хищник за сломленной добычей. «Ни слова? – хрипло процедил он, разламывая черствую лепешку. – Ни песенки? Видно, вчерашний урок пошел впрок. Гордость-то сломана? Хорошо.» Он глотнул воды из ковша, громко чавкая. «Бабка твоя права была. Баба должна знать свое место. Молчать и работать. И слушаться мужа.»
Сабина не ответила. Она помешала кашу в чугунке. Тишина внутри нее была оглушительной. Голос, ее дар, ее единственная радость и гордость, был замурован где-то очень глубоко, под грудой стыда, боли и страха. Попытка петь сейчас показалась бы кощунством. Профанацией того чистого чувства, которое когда-то жило в ней. Она подала ему миску с кашей. Рука дрогнула, ложка чуть звякнула о край миски.
Идрис взглянул на нее, его глаза сузились. «Дрожишь? Боишься? Еще не все уроки усвоила?» Он намеренно резко потянул миску к себе. Горячая каша брызнула, капля попала ему на руку. «Ах ты, неуклюжая дрянь!» Он вскочил, замахиваясь для удара.
Сабина инстинктивно отпрянула, закрыв лицо руками. «Прости! Не хотела!»
Удар не последовал. Идрис опустил руку, злорадно усмехаясь. «Боишься. Хорошо. Держись в страхе. Так и надо.» Он сел, стал есть, громко чавкая, не сводя с нее взгляда. Она стояла, прислонившись к печи, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Не от страха перед ударом. От омерзения. От безысходности. От понимания, что это – ее жизнь. Навсегда.
* * *
В Махачкале особняк Рамазанова сиял, как драгоценный ларец. Бальный зал, залитый светом хрустальных люстр, был полон. Мужчины в строгих смокингах, женщины в вечерних платьях от кутюр, бриллианты, смех, звон бокалов – все говорило о роскоши и власти. Сегодня была регистрация брака Арсена Рамазанова и Камилы Сулеймановой. Союз двух кланов. Сделка века.
Арсен стоял у края импровизированной площадки перед ЗАГСом, зажатый в безупречно сидящем смокинге. Галстук душил его. Лицо, замазанное тональным кремом и корректором, скрывало синяк и следы бессонницы, но не могло скрыть мертвенной бледности и пустоты в глазах. Он был манекеном. Его вели, ставили, поворачивали. Он улыбался, когда Патимат или Мадина незаметно толкали его под локоть. Он пожимал руки важным гостям, чьи лица сливались в одно безликое пятно. Он целовал щеку Камилы, когда того требовал фотограф. Ее кожа была холодной и гладкой, как мрамор. Ее улыбка – безупречной и пустой. Она смотрела на него как на выгодный актив. Как на ступеньку. Он был товаром. Его продали. И он позволил это. Потому что ему было все равно. Потому что он был уже мертв внутри. Только где-то очень глубоко, в замурованной камере его сердца, жила боль. Боль от мысли, что где-то в горах, в грязной лачуге, страдает Сабина. Из-за него.
Церемония регистрации прошла как кошмарный спектакль. Он произносил «да» механически. Обмен кольцами – холодное золото на пальце казалось кандалом. Поцелуй с Камилой – формальный, для камер. Аплодисменты. Затем – банкет. Длинные столы ломились от яств. Шампанское лилось рекой. Речи. Речь отца о «слиянии двух сильных династий», о «светлом будущем Дагестана». Речь Сулейманова о «молодых талантливых кадрах», о «новых горизонтах в Москве». Камила говорила что-то о «партнерстве», о «развитии бизнеса в Европе». Холодно, расчетливо, умно. Арсен сидел рядом с ней, чувствуя, как стены этого роскошного ада смыкаются. Ему не хватало воздуха. В ушах стоял гул. Он видел лица – отца, довольного сделкой; Сулейманова, оценивающего «товар»; Камилы, уже строящей планы управления его жизнью; Мадины, смотрящей на него с состраданием и страхом; Патимат, плачущей в красивый кружевной платочек. Все было фальшиво. Все было мертво.
Наступил момент, когда ведущий объявил: «Слово предоставляется жениху! Арсену Рамазанову!» Гости захлопали. Все взоры устремились к нему. Отец смотрел с ожиданием – сейчас он скажет правильные слова о любви, о счастье, о будущем. Камила улыбалась холодной, победной улыбкой.
Арсен встал. Бокал с шампанским дрожал в его руке. Он посмотрел на золотистую жидкость, на пузырьки, весело бегущие вверх. Веселье. Счастье. Любовь. Все это было ложью. Его жизнь была ложью. Его свадьба – фарсом на костях настоящего чувства и погубленной жизни. Он поднял глаза. Не на Камилу. Не на отца. Он смотрел куда-то в пространство, поверх голов гостей, туда, где в его памяти стояла промокшая девушка в машине, певшая от страха. Туда, где звучал чистый, как горный родник, голос, спасший его тогда от паники. Туда, где эта же девушка шагнула в бездну из-за него.
Он открыл рот, чтобы произнести заготовленную тосту. Но вместо слов из горла вырвался звук. Тихий, срывающийся. Потом еще один. Мелодия. Старая, печальная, бесконечно прекрасная горская колыбельная. Та самая, что пела Сабина в машине во время грозы. Он не пел слова. Он просто напевал. Тихо, неуверенно, голосом, полным неподдельной, страшной боли и тоски. Он пел ее. Ее песню. Ее голосом в своей памяти. Он пел о потерянной любви. О погубленной красоте. О своей вине. О мертвой душе.
Глава 21: Разорванная Паутина
Зал замер. Аплодисменты стихли на полуслове. Улыбки застыли на лицах. Недоумение, смятение, затем – шок. Что это? Шутка? Срыв? Арсен стоял, не видя никого, уставившись в пространство, и пел. Его голос, обычно мягкий и приятный, сейчас звучал хрипло, с надрывом, но с потрясающей, пронзительной искренностью. Каждая нота была пропитана болью. Он пел не для них. Он пел для нее. Для Сабины. Для той части себя, которая умерла вместе с ней. Для призрака своей совести.
Руслан Рамазанов сидел как изваяние. Сначала непонимание, потом – медленно нарастающая ярость. Его лицо начало багроветь. Кулаки сжались на белоснежной скатерти. Он видел, как гости переглядываются, как шепчутся за спинами, как на лицах Сулеймановых появляется сначала недоумение, а потом – холодное, расчетливое недовольство. Этот идиот! Этот позорный сын! Он губит все! Сейчас! На глазах у всех!
Камила Сулейманова сидела рядом с Арсеном. Ее безупречная маска впервые дала трещину. Холодные, умные глаза сначала расширились от изумления, потом сузились, наполнившись презрением и… оценкой ущерба. Этот псих! Он разрушает все ее тщательно выстроенные планы! Ее ступенька к власти дала трещину! На ее лице появилось выражение, как будто она почуяла нечто крайне неприятное.
Арсен допел последний, протяжный звук. Голос его оборвался. Он стоял, опустив бокал, глядя в пустоту. В зале воцарилась гробовая тишина. Такой тишины роскошный бальный зал, наверное, не знал никогда. Казалось, даже слуги замерли в дверях. Все смотрели на него. Сотни глаз – осуждающих, недоумевающих, насмешливых, сочувствующих (единицы).
Руслан медленно поднялся. Его движение было подобно подъему гигантской волны перед ударом о скалы. Он был багровым. Каждая жила на шее и висках набухла. Он не кричал. Он подошел к столу, к тому месту, где стояли бокалы. Его рука, дрожащая от ярости, схватила тяжелый хрустальный бокал. И он, не глядя, смахнул его со стола на мраморный пол. Звон разбитого хрусталя прокатился по залу, как выстрел, разрывая тишину. Осколки разлетелись во все стороны, шампанское брызнуло на скатерть и пол.
Он подошел к Арсену вплотную. Не обращая внимания на гостей, на Сулеймановых, на Камилу. Его глаза, налитые кровью, впились в сына. Он наклонился, и его шепот, звенящий от бешенства, был слышен в первом ряду: «Ты кончил. Ты больше не мой сын. Никогда.»
Затем он выпрямился и повернулся к изумленным, потрясенным Сулеймановым. Его лицо пыталось принять выражение сожаления, но вышла лишь страшная гримаса. «Простите. Сын болен. Очень болен. Психически.» Он сделал паузу, глотая воздух. «Эта свадьба… аннулируется. Союз невозможен. Прошу понять и… простить этот кошмар.» Он поклонился, резко, неловко, и, не оглядываясь, пошел прочь из зала, его тяжелые шаги гулко отдавались в мертвой тишине. Дверь за ним захлопнулась.
Арсен остался стоять один посреди роскошного зала, под хрустальными люстрами, среди разбитого хрусталя и луж шампанского. Сотни глаз впились в него – осуждающие, любопытные, жалостливые. Он был раздет догола перед всем миром. Позор. Изгой. Сумасшедший. Но впервые за долгие дни он почувствовал странное облегчение. Паутина лжи, долга, притворства была разорвана. Он больше не был пешкой. Он был никем. Но он был свободен. Свободен от отца. От Камилы. От золотой клетки. Свободен нести свой крест вины. Он медленно повернулся и пошел к выходу, не глядя ни на кого. Его смокинг, символ несвободы, вдруг показался ему саваном, с которого он наконец сбросил оковы. Путь был свободен. Никто не остановил его. Только шепот гостей провожал его, как похоронный звон по его старой жизни.