В доме было необычно тихо.
Даже домовая притихла, словно не желая нарушать вечернюю задумчивость.
За окном темнело, тонкая нить дыма тянулась от костра, где только что угас последний огонёк, и воздух наполнялся осенним запахом сухих трав, мёда и далёкого, уже почти сказочного лета.
Нина сидела за столом с кружкой липового чая и старым, видавшим времена блокнотом. Обычный, ничем не примечательный.
В нём она когда-то записывала рецепты, странные сны и наброски магических формул. Но сегодня... в нём должно было появиться нечто особенное.
Письмо.
Себе.
Она открыла первую чистую страницу. Долго смотрела, касаясь кончиком пера бумаги, словно боялась сделать первый вздох.
«Здравствуй, ведьмочка...» — вывела она, наконец. — «Ты, наверное, сейчас напугана. Только приехала, с огромным чемоданом и ощущением, что всё — чужое. Лес. Дом. Даже ты сама себе чужая. Но ты сильнее, чем думаешь.»
Нина улыбнулась и продолжила, всё глубже погружаясь в себя:
«Ты будешь путаться. Плакать. Ошибаться.
Иногда — обниматься с банником, потому что баня взбесится.
Иногда — спорить с подругами из-за закваски или любовных зелий.
Ты не сразу поверишь, что способна стать настоящей. Но ты станешь».
В тишине поскрипывали стены — дом слушал. Где-то на чердаке сонно шевельнулась домовая.
«Ты научишься слышать лес. Выйдешь ночью на поляну, и тебе откроется, что звёзды — это не просто точки.
Ты встретишь любовь. Настоящую. И она будет не сказкой, а живой, упрямой, доброй.
И он — тот, кто будет с тобой — окажется не спасителем, а спутником.
Твоим. Рядом. Всегда».
Слёзы тихо скатились по щеке — не от грусти, а от того, как много уже пройдено.
«Ты не станешь идеальной. Но станешь собой. И это — куда важнее».
На последней строке она задержалась дольше всего.
Запах чая стал чуть горче — липа остыла, как и день.
Она аккуратно поставила точку.
«Ты справилась, ведьмочка. И стала той, кем всегда была в глубине души. Просто тебе нужно было вернуться к себе через лес, баню, клад, смех, любовь… и немного магии».
Нина закрыла блокнот и прижала его к груди. За окном зашумел ветер. Где-то вдали мягко ухнула сова.
И, казалось, кто-то очень древний и мудрый одобрительно кивнул.
Она встала, задул свечу и пошла спать. Ведь завтра — обычный день. А в обычных днях теперь было всё.
****
Когда Нина легла спать, она оставила блокнот на столе, не подумав спрятать его.
Дом словно охранял покой — сквозняк не тронул страницы, огонь в печи ровно пел своё вечернее.
Поздно ночью дверь мягко открылась — Егор вернулся из обхода, тихо, чтобы не разбудить. Стянул куртку, прошёл в кухню и, уже наливая себе воду, заметил открытый блокнот.
Он не собирался читать. Но взгляд случайно зацепился за строки: «Ты научишься слышать лес…»
Он остановился. Прочитал ещё одну. Потом — всю страницу.
А потом сел, открыл ящик, нашёл карандаш и, аккуратно, под письмом, приписал:
«Я тебя читал раньше, ведьмочка. Когда ты шептала с травами, гремела кастрюлями и спорила с подругами.
Я читал тебя взглядом, влюбляясь в каждую строчку.
А теперь ты — моя любимая книга.
Даже если страницы иногда капризные.»
Он поставил маленький знак — вырезанный им когда-то символ защиты, похожий на смешной хвостик лисы.
Подписываться не стал. Нина поймёт.
Потом он подошёл к её кровати, тихонько коснулся её руки и шепнул:
— Всё правильно ты написала. Но ты даже не знаешь, насколько ты больше, чем думаешь о себе.
И пошёл умыться, оставив блокнот лежать открытым.
На следующее утро Нина проснётся и прочитает эти строки. И, конечно, улыбнётся.
И спрячет этот блокнот — не потому, что стесняется, а потому что теперь это не просто письмо себе.
Это — их маленькая книга.
***
— Банник опять недоволен! — закричала с порога Серафима, запыхавшись и путая пуговицы на жилете. — Говорит, Егор воду сливает "слишком буднично", а это, цитирую, нарушает энергетический баланс бани.
— Я один раз плюхнулся в ушат с ногами, — виновато пробормотал Егор из мастерской. — Но банник же не подписывал график!
Нина стояла у окна и помешивала в котелке варево цвета позднего каштана — зелье от бессонницы для соседки Марины. В него уже входили мята, мак, две капли лунного настоя и щепотка просеянных снов.
На подоконнике дремал лисёнок, свернувшись калачиком. Он по-прежнему жил у Егора в лесу, но обедать приходил сюда — строго в одиннадцать. По запаху он определял, когда пора появиться.
В дверь постучали.
— У вас ведь здесь... как бы... магия, да? — в проёме стояла женщина лет сорока с вьющимися волосами и видом, будто она месяц разговаривала только с котом.
Нина улыбнулась.
— Да, но вы по очереди. Сейчас очередь у кота. Что случилось?
— У меня в кладовке завёлся дух. Или, возможно, родственница. Она по ночам поёт. Очень печально. Иногда под гармошку.
Подруги переглянулись.
— Это серьёзно, — сказала Галина. — Гармошка — опасный инструмент в руках потустороннего.
В тот день у Нины было шесть клиентов, одно сгоревшее печенье, две влюблённые чайные ложки, которые никак не хотели быть врозь, и одна кошка, которая зашла случайно, но осталась "почистить энергетику".
А вечером всё затихло.
Они с Егором сидели на крыльце, кутаясь в старый плед, и пили чай с облепихой.
В небе медленно зажигались звёзды.
В окне кто-то — возможно, домовая, а возможно, любопытный светлячок — зажёг лампу.
— Скучаешь по чему-то? — тихо спросил он.
Нина подумала.
— Иногда по себе прежней. Но только чтобы напомнить, как я люблю себя теперешнюю.
Они сидели долго, не говоря ни слова, слушая, как щёлкают доски в доме, как ветер гладит листья, как мир — их мир — живёт и дышит рядом.
Обычный вечер. Обычная жизнь.
Но в ней было всё.