Иногда стена — единственный способ быть ближе.
Когда зима стынет не в суставах, а в подоконниках, и чай на столе остывает раньше мысли, тогда легче всего услышать чужое дыхание. Сквозь бетон, сквозь сырой гипс, сквозь трещинки обоев и разлитые годами запахи.
Он — слышал. Он слушал.
Каждое утро, точно в 08:10, он прижимал ладонь к ледяному пятну на стене и трижды стучал. Раз, два, три.
Потом ждал.
Секунды тянулись, как простыня, которую не застелили до конца — и вот, с той стороны: раз, два, три.
Стук был глухой, как сердце под ватной курткой, но отчётливый. Живой.
— Ну вот и славно, — шептал он, садясь за чай.
Звали его Иван Артемьевич, восемьдесят три. Высокий, сутулый, с руками, как коряги, и глазами — как дождь перед весной.
Когда-то был инженером — не тем, что из газет, а тем, что чертит, правит, молчит, и только бровью водит, если ошибка. Была жена — Лида, с синим платком и умением стоять в очереди за батоном, как за счастьем.
Теперь вот — только стены.
Квартира двухкомнатная. Одна комната закрыта. В ней всё Лидино. Платье с плечиков не снято, духи выдохлись, но остались. Он туда не заходил. Только иногда, если сильно замёрзнет душа, клал щеку к двери и сидел так, будто она за ней, просто спит.
Соседа по ту сторону стены он не знал. Не видел ни разу. Только стук.
Говорили, раньше там жил учитель — химик или географ, с женой, что писала статьи в местную газету. Потом жена умерла. Потом и газета закрылась.
Остался он. Тот, кто отстукивает.
Стук — это был их ритуал. Их подписанный акт о мире.
Иван Артемьевич не знал, как его зовут. Не знал даже — молодой он или старик. Только однажды, много лет назад, он сидел на кухне и слушал радиопьесу, где кто-то с глухим голосом говорил о том, что стены — как шрамы: чем больше дом, тем больше тайн в нём.
И тогда вдруг с той стороны: раз, два, раз. Не три. А два и один.
Раз, два... пауза... и раз.
Он тогда тоже отстучал в ответ: раз, два... и раз.
Так начался их язык.
Жизнь шла медленно. Зимой — по крошкам на подоконнике, по счётчику, по пустым кружкам. Летом — по мухам, по листве на липе у подъезда. Он редко выходил. Последний раз — на поминки Гали, соседки снизу. С тех пор — никуда. Магазин ему носил внук племянницы — Вадик, розовощёкий, с вечно жующим лицом.
Вадик не слушал. Только кивал.
— Вадик, вот ведь ты молчишь, как та стена.
— Ага.
— А там, за стеной, человек.
— Ага.
— Ты не понимаешь. Мы с ним — как два кита в разных океанах, но по эхолокации живём.
— Ага.
— Не «ага»кай. Умри я — он первым узнает.
— Ага.
После этого Вадик стал приносить продукты раз в неделю.
Иван Артемьевич не обиделся. Он давно привык, что настоящую близость можно ощутить только через бетон.
Однажды стук не пришёл.
Он стукнул, как всегда — раз, два, три.
И тишина.
Подумал: может, спит.
Стукнул ещё.
И снова — ничего.
Пауза затянулась, как зима в апреле. Стена стояла молча.
Он прислонился ухом — пустота.
В животе — тянущее, как при голоде. Он выждал до обеда. Потом до вечера. Потом до следующего утра.
Тишина.
На третий день он стал глупеть от страха. Не от страха, что тот умер — нет. А от страха, что теперь он сам не знает, жив ли.
Когда тебя никто не отстукивает — ты вроде бы и есть, но как эхо в пустом подвале.
Он положил ладонь на стену — как на лоб.
— Эй...
Голос сорвался.
— Ну чего ты?
Сел на табурет, стянул носки, обул валенки. Старые, с протёртым боком, но ещё держали тепло.
Потом впервые за много месяцев он вышел из квартиры.
На площадке было тихо, как в музее, где ничего не выставлено.
Он шёл медленно. Рука держалась за перила, пальцы скользили, как по чужому времени.
Тук-тук — сапоги по плитке.
Дошёл до соседской двери.
Постоял.
Стукнул кулаком. Раз, два, три.
И тут же ухо — к двери.
Ничего.
Стукнул ещё — громче.
Пауза.
За дверью — будто шевельнулось. Или нет?
Он ждал.
Потом, сбив дыхание, сказал:
— Я Иван. Отсюда. От стены.
Молчание.
— Мы с вами... ну... по утрам. Я стучу. Вы тоже.
Тишина.
— Вы не стучали три дня. Я думал — вдруг... вдруг что.
Дверь отозвалась скрипом. Медленно. Как будто сама удивилась, что ещё может открываться.
На пороге стоял мужчина. Лет сорока.
Щёки ввалились, глаза — без веры. Волосы слиплись.
Он держал в руках кружку — грязную, с облупленным краем.
— Что надо? — спросил он тихо.
Иван Артемьевич остолбенел.
— Это вы?
— Я.
— А… я думал... вас зовут как?
— Дима.
— Я… Иван.
Пауза.
— Вы болели?
Дима пожал плечами.
— Пил. Потом перестал. Потом лежал. Всё равно.
— А не стучали?
— Забыл.
— Забыть... — прошептал Иван. — Это как перестать дышать.
— Я ж не знал, что для кого-то это… — он махнул рукой.
— Для кого-то? Да у меня каждый день — с этого. Если б не вы… я бы, может, и сам уже…
Молчали.
— Я, — сказал вдруг Дима, — думал, там старуха какая. С рюмками.
— Нет. Там дед.
— Ну да. Теперь вижу.
— А теперь будете стучать?
— Не знаю.
— Почему?
— Может, уеду. Тут всё…
— Не уезжайте.
— А что тут?
Иван Артемьевич подумал.
Потом сказал:
— Я. Я тут.
Дима опустил глаза.
Постоял.
Сказал:
— Я вам дверь открою. Если что. Снаружи.
— А изнутри?
Он посмотрел на него.
— Изнутри будем стучать.
С тех пор всё стало иначе.
И тот, и этот — стали ждать утра. Стук — не всегда был чётким. Иногда запаздывал. Иногда — наоборот, приходил раньше. Иногда стук был злым, как будто спорил: «Зачем ты всё ещё жив?». А иногда — нежным. Будто спрашивал: «Ты спал хорошо?».
Они ни разу больше не разговаривали. Но однажды, в мае, когда окно было открыто, Иван услышал за стеной смех. Настоящий. И песню. Без слов, но с мелодией. И он улыбнулся.
Прошло два года.
Ивана Артемьевича не стало. Он ушёл тихо. На табурете, в валенках, с ладонью на стене.
Нашёл его Вадик. Удивился. Плечами пожал.
Вадик не знал, кому звонить. Но вспомнил: у деда были странности. Стены, стук…
В тот день, когда тело увезли, сосед с той стороны — Дима — сел на пол, прислонился к стене и медленно, с перерывами, стукнул:
Раз... два... три.
Потом ещё.
Потом — каждый день.
Теперь он — тот, кто стучит первым.
Иногда, очень рано утром, когда в доме никого ещё не проснулись, он ложится на пол, закрывает глаза, и кажется ему — с той стороны в ответ:
Раз... два... три.
Иногда стена — это всё, что у нас есть. Всё, что держит нас рядом. Всё, что не даёт исчезнуть.
Стук три раза — значит, живой.
Понравился рассказ? Оставьте комментарий — Ваше мнение вдохновляет! И не забудьте поставить лайк, чтобы поддержать мой мир историй.