Глава 14: Клеймо Позора
Дом Гаджиевых спал мертвым сном, нарушаемым только храпом бабушки за тонкой перегородкой. Сабина лежала на своем топчане, не смыкая глаз. Конверты с билетами, деньгами и письмом жгли ей грудь через ткань платья, спрятанные под тюфяком. В ушах звучали слова Арсена: «Питер… Консерватория… Свобода… Ровно в час ночи… Старая орешина…» Страх сковывал ее тело ледяными цепями. Как она выйдет? Бабушка спала чутко, как горная серна. А если Идрис караулит? А если поймают? Последствия… Она содрогнулась. Но мысль о браке с Идрисом, о его злобных глазах после драки, о жизни в четырех стенах под гнетом бабушки и аульских сплетен была страшнее. Она должна рискнуть.
Вдруг – громкий, яростный стук в дверь. Грубые мужские голоса: «Открывай! Гаджиевы! Открывай сейчас же!»
Сердце Сабины упало. Будто ледяная вода окатила с головы до ног. Неужели… поймали? Уже? Но до побега еще три дня!
В доме поднялась паника. Заворочалась бабушка, вскочила Зухра. Заплакал проснувшийся Али. Бабушка, накинув халат, пошла открывать, ее лицо было как маска гнева и тревоги. Сабина прижалась к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются.
В дверь ворвались Идрис и двое его братьев. Лица их были мрачны. За ними толпились соседи, разбуженные шумом. Идрис, не здороваясь, тыкал пальцем в Сабину. «Вот она! Предательница! Шлюха! Она снова с ним виделась! Ночью! У мельницы! Обнимались! Целовались! Он ей билеты в Питер дал! Деньги! Она собиралась бежать с ним! С этим городским ублюдком!» Его голос гремел, полный торжества и ненависти.
Бабушка остолбенела. Зухра вскрикнула и закрыла лицо руками. Али испуганно притих. Соседи зашептались, переглядываясь.
«Врешь!» – вырвалось у Сабины, но голос ее был слабым и неубедительным.
«Вру?! – Идрис шагнул к ней. – Я сам видел! Слышал! «До встречи в Питере!» – это его слова! А это что?!» Он рывком выдернул из-под тюфяка спрятанные конверты. «А?! Билеты! Деньги!» Он швырнул их на пол перед бабушкой. Письмо Арсена упало раскрытым, его душевные строки о свободе и музыке теперь выглядели как доказательство измены и позора.
В дом ворвались старейшины, разбуженные переполохом. Бабушка, увидев билеты и деньги, впала в ярость. Она схватила свою кизиловую палку. «Змея! Проклятая змея! – закричала она, замахиваясь на Сабину. – Ты опозорила нас навеки! Навеки!»
Зухра бросилась между ними. «Мама, нет! Не бей!»
Бабушка отшвырнула ее. «Молчать! Из-за твоего попустительства!» Она повернулась к старейшинам, ее грудь ходуном ходила. «Видите?! Видите, что творит эта… тварь?! Наш род опозорен окончательно! Перед всем аулом!»
Старейшины переглянулись. Лица их были суровы. Один, самый уважаемый, покачал седой головой. «Дело худое, Патимат. Девка опозорена. Сговор с чужим мужчиной, побег… По адатам…» Он не договорил, но смысл был ясен. Сабина была изгоем.
«Чтобы вернуть хоть тень чести семье, – заявила бабушка громко, обращаясь ко всем, – я клянусь! Завтра же, без сватовства, без пира, скромно – Сабина выйдет за Идриса! Она станет его женой! Искупит вину покорностью и служением!» Она посмотрела на Идриса. Он кивнул, его глаза сверкали злорадством. Он получит то, что хотел, но теперь она будет его рабыней, а не женой.
Затем бабушка повернулась к Сабине, стоявшей как истукан, белее стены. «Выбирай, – прошипела она так, что слышали только самые близкие. – Завтра – жена Идриса. Или… – она сделала паузу, и в тишине ее слова прозвучали окончательным приговором. – Или ты больше не моя внучка. Ступай к своему князьку, если найдешь дорогу. Но помни – для аула, для этого дома ты мертва. Как пыль под ногами.»
Сабину схватили под руки. Она не сопротивлялась. Ее отвели в чулан, где хранились запасы и старый скарб. Дверь захлопнулась, щелкнул тяжелый замок снаружи. Темнота. Запах пыли и сушеных трав. Она скользнула по стене на земляной пол. В ушах стоял гул. Билеты… Деньги… Письмо с теплыми словами о Питере… Все отнято. Надежда растоптана. Арсен… он будет ждать у орешины. Напрасно. Она слышала, как бабушка объявила аулу о «свадьбе» завтра. Жена Идриса. Завтра. Клетка захлопнулась окончательно.
Она обхватила колени руками, прижалась лбом к коленям. Слез не было. Была только ледяная пустота и страх перед тем, что принесет завтрашний день. И тихий, безумный шепот, рвущийся из самой глубины отчаяния:«Нет… Не могу… Не хочу…».Но выбора у нее не было. Только капитуляция или смерть. И она была слишком молода, чтобы умереть. Значит… капитуляция.
Глава 15: Отчаянный Шаг
Тьма в чулане была абсолютной, как в могиле. Сабина сидела на холодном земляном полу, спина упиралась в шершавую каменную стену. Шум в доме стих. Слышался только храп бабушки за перегородкой и тихие всхлипы матери – Зухра плакала в своей комнате. Али, наверное, уснул, испуганный скандалом. Идрис и его братья ушли, торжествующие. Завтра… Уже сегодня. Через несколько часов начнется этот фарс – «свадьба». Она станет женой Идриса. Его собственностью. Рабыней. Мысль вызывала тошноту и леденящий ужас.
Вдруг… сквозь щель под дверью чулана пробился слабый луч света. Луна? Сабина подняла голову. Луч упал на что-то металлическое, валявшееся в углу. Старую кочергу. Забытую, покрытую паутиной и ржавчиной. Ее бабушка когда-то топила печь в этой комнате, прежде чем построили новую кухню.
Как молния, в сознании Сабины вспыхнул план. Безумный. Отчаянный. Почти самоубийственный. Но единственный. Она поползла к кочерге. Металл был холодным и тяжелым. Она ощупала дверь. Старая, деревянная, с массивными досками. Петли – снаружи. Но замок… Простой железный крючок, вдетый в проушину. Не амбарный замок. Засов. Который можно выбить.
Она вставила тонкий конец кочерги в щель между дверью и косяком, прямо под засовом. Нажала изо всех сил. Дерево затрещало. Она замерла, прислушиваясь. Храп бабушки не прервался. Она нажала снова, вложив весь вес. Раздался резкий скрежет металла о металл. Засов сдвинулся! Немного! Она снова и снова вставляла кочергу, поддевая, выгибая. Руки болели, спина покрылась потом. Казалось, прошла вечность. Внезапно – глухой стук. Засов слетел с проушины и упал снаружи на землю!
Сердце Сабины бешено заколотилось. Она осторожно надавила на дверь. Она поддалась! Щель! Достаточная, чтобы протиснуться! Она оглянулась в темноту чулана. Здесь ее тюрьма. Здесь ее смерть при жизни. Снаружи… Снаружи ночь. Темнота. Холод. Неизвестность. И крошечный шанс. Шанс на свободу. Шанс добраться до старой орешины. До Арсена. До Питера. До своей песни.
Она вспомнила его слова: «Твой голос – это дар. Не дай ему умереть здесь». Вспомнила его глаза, полные веры в нее. Вспомнила страх и ненависть в глазах Идриса. И решимость, острая и холодная, как лезвие ножа, наполнила ее. Нет. Я не стану его женой. Я не умру здесь.
Она сбросил платок – он будет мешать. Осталась в простом темном платье. Протиснулась в щель. Дерево больно оцарапало плечо. Она оказалась в сенях. Лунный свет лился из маленького окошка. Бабушка храпела за дверью. Сабина перевела дух. Шаг. Другой. Она скользнула, как тень, через сени к задней выходу. Дверь на двор была заперта на засов изнутри. Она осторожно, беззвучно отодвинула его. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Каждый скрип древесины казался громом.
Дверь приоткрылась. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Двор. Забор. Калитка на задворки, к тропинке в горы. К старой орешине. Она выскользнула, прикрыла за собой дверь. Побежала по двору, прижимаясь к тени сарая. Вот калитка. Она была закрыта на крючок. Дрожащими руками она открыла его. Скрипнуло. Она замерла. Ни звука из дома. Она проскользнула наружу.
Темная тропинка вилась вверх, мимо спящих огородов, к подножию гор. Луна освещала путь, но и делала ее видимой. Она бежала. Босая. По камням, по колючей траве. Холод пробирал до костей. Страх гнал ее вперед. Каждый шорох казался погоней. Каждая тень – Идрисом. Она споткнулась, упала, разбила колени. Поднялась и побежала снова. Мысли путались:«Час ночи… Старая орешина… Арсен… Питер… Свобода…» и «Бабушка проснется… Идрис найдет… Убьют…»
Она бежала, задыхаясь, сердце колотилось, как бешеное. Вот и знакомая развилка. Вправо – в горы. Влево – к старой орешине, которая стояла на краю небольшого ущелья. Сквозь деревья уже виднелась ее корявая, знакомая с детства крона. Где-то там, за ней, должна быть машина Арсена. Надежда, острая и сладкая, ударила в виски. Она прибавила шаг, выбегая из-за последних кустов на открытое место у орешины.
И застыла. В свете фар, внезапно включенных, стояли две машины. Не легковая Арсена. Грузовик Идриса и старенькая «Нива» старейшин. Вокруг стояли мужчины аула с хмурыми лицами. Идрис. Его братья. Старейшины. И бабушка. Ее лицо в свете фар было как у древней фурии – искаженное ненавистью и торжеством.
Идрис шагнул вперед. В руке он сжимал старинный, кривой кинжал – фамильную реликвию. Голос самого старого из старейшин, того самого седобородого, гремел в ночной тишине, перекрывая ее отчаянный стук сердца: «Девушка! Остановись! Твой путь лежит домой, к мужу! Домой, к долгу! Сейчас же!»
Ловушка. Ее предали. Или выследили. Надежда разбилась вдребезги. Сабина стояла на краю ущелья, босая, в разорванном платье, с разбитыми коленями. Перед ней – ненависть и позор. За спиной – темная пропасть. И нигде – спасения. Глаза ее, широко раскрытые от ужаса, метнулись к тропе, по которой она прибежала. Оттуда доносился шум мотора. Фары другой машины, спешащей сюда. Арсен? Он приехал! Но он не знал… Он попадет в ловушку!
Отчаяние, леденящее и абсолютное, охватило ее. Она не могла вернуться. Не могла стать женой Идриса. Не могла подставить Арсена. Оставался только один путь. Вниз. В темноту. В неизвестность. Она сделала шаг назад. К краю обрыва. Камни посыпались из-под ее босых ног.