Сняла она угол не от хорошей жизни. Просто хотелось тишины, и чтобы потолок не проседал под чьей-то музыкой, и чтобы никто не спрашивал: «Ты где была?»
Дом стоял на краю города, с облупленными наличниками, со старыми геранью и пыльной занавеской, которая не двигалась даже при сквозняке. Старая вдова — Евдокия Степановна — встретила её в платке и с выражением недоверия на сморщенном лице, как будто не квартирантка, а участковый пришёл.
— Комнатка — там. Без глупостей, я людей вожу серьёзных, — сказала, провожая по скрипучему коридору.
Комнатка оказалась угловой, с одним окном в палисадник, где росли лопухи и облезлая сирень. Обои пузырями, кровать скрипучая, над изголовьем — икона. Но было чисто. Пахло старым деревом и засохшим васильком.
— Санузел общий, — буркнула вдова. — По вторникам — макароны.
— Простите?
— По вторникам, говорю, у меня всегда макароны. Варю на двоих. Сколько вас ни живи, а вторник — не праздник, чтобы выдумывать.
Молодая женщина кивнула, не слушая. Устала.
Звали её Ольга. Тридцать с небольшим. Волосы тонкие, пальцы длинные, будто музыкальные, но пианино она терпеть не могла. Уехала откуда-то из центра, по-тихому. Не искала работы — бралась за тексты на заказ, сидя за стареньким ноутбуком с ободранной наклейкой. По вечерам шила. Блузки, фартуки, какие-то мелочи — всё в серо-синей гамме. И молчала.
Евдокия Степановна тоже молчала. С утра слушала радио — глухо, чтоб только она слышала, варила свои супы и перемывала полы с таким усердием, словно сама жизнь зависела от чистоты.
И вот — вторник.
Из кухни потянуло запахом лука, сливочного масла и укропа. Макароны. Не эти ваши спагетти, а короткие рожки, сваренные чуть дольше, чем нужно, но оттого — мягкие, как детство.
Ольга вышла с чашкой. Помялась.
— Мне?
Евдокия не ответила. Просто поставила вторую тарелку на подоконник.
С тех пор, по вторникам, они ели вместе — молча, как едят на похоронах или в поездах. Сперва — с опаской. Потом — с равнодушием. Потом — с чем-то, чего нельзя было назвать ни дружбой, ни родством. Но всё же: если одна кашляла — вторая ставила рядом чай. Если та — задерживалась, другая мыла и её чашку. Незаметно.
II
Однажды, в конце октября, потекла крыша. Капало в прихожей, в такт секундной стрелке.
— А вы не могли бы… — начала было Евдокия, но осеклась.
Ольга уже стояла на табурете, протягивая руку к старой тряпке.
— У меня в Самаре крыша течёт по весне, — проговорила она, будто оправдываясь.
— Так вы из Самары… — пробормотала старуха и замолчала.
С тех пор в доме появилось новое правило: не спрашивать.
Но однажды Евдокия всё же не удержалась:
— А вы не замужем?
Ольга подняла глаза. Долго смотрела. Потом покачала головой:
— Была.
И всё. Евдокия не настаивала. Только поставила на стол баночку варенья, то самое — из вишни с косточками, которое берегла для внучки, да та всё не приезжала.
Взамен Ольга починила её часы. Те, что с кукушкой. Теперь каждый час птица выскакивала с сухим щелчком и напоминала о времени — как будто это было важно.
III
Зимой стало холодно. Печь топилась плохо, а обогреватель гудел так, что не слышно было даже себя. Евдокия спала в свитере, в носках, а на руки надевала варежки.
Ольга — в своей комнате — не спала почти. Её мучили сны. Чужие голоса. Фразы, что не успела сказать. Иногда она сидела на кухне, укутанная в плед, с глиняной кружкой и смотрела, как за окном кружит снег. Евдокия вставала рано и находила её уже там. Не спрашивала.
Иногда, по вторникам, к макаронам прилагался жареный лук. Иногда — тёртый сыр. Иногда — только хлеб и молчание. Но однажды Евдокия дрожащей рукой положила Ольге старенький свитер — с оленями, с вытянутыми рукавами. И быстро ушла.
Ольга надела. И не сняла.
IV
Весной, когда на окне зацвёл пеларгоний, Ольга собралась уезжать. Без драм.
— Нашла что-то ближе к работе. И метро рядом, — объяснила.
Евдокия кивнула. Сидела, вытирая крышки банок.
Ольга не обняла её. Не оставила записок. Просто — ушла. Было это в понедельник.
Во вторник Евдокия сварила макароны. На двоих.
И только когда отставила вторую тарелку обратно в шкаф, поняла: рука дрожит.
Ольга — в новой квартире — тоже сварила макароны. Без лука. Без укропа. Просто — чтобы было. И долго смотрела в окно, не зная, что именно она ждёт увидеть.
В этом было что-то — от молитвы. Или от памяти. Или от той ниточки, что тянется между двумя людьми, даже когда никто не говорит: «Ты мне нужна».
По вторникам — макароны. Как привычка. Как ритуал. Как маленькое «я помню» в большой, молчаливой жизни.
И больше — ничего.
Понравился рассказ? Оставьте комментарий — Ваше мнение вдохновляет! И не забудьте поставить лайк, чтобы поддержать мой мир историй.