На кухне пахло селёдкой и детством. Холодной, жирной, в газете. И ещё тётей Зиной — а это значит: нафталином, чуть-чуть корвалолом и таким вязким запахом старого дерева, которое давно хотело стать пеплом, да не получалось.
Она сидела на табуретке с продавленным сиденьем и смотрела в стену. Радио «Маяк» молчало. Первый раз за сорок два года.
— Ну и пусть, — сказала тётя Зина, — молчание — золото.
Голос её прозвучал глухо, как будто из консервной банки. Она поправила вязаную кофту, вышитую крупными розами, и поёжилась.
Когда Сёмка забыл ключи и уселся на коврик перед дверью, он сначала подумал, что умирать от скуки — это метафора. Потом решил, что нет — вполне реальная угроза.
Он дернул ручку.
— Ма-а-аам! — позвал он в щёлочку, но изнутри было глухо, как у бабушки в шкафу.
И тут дверь напротив скрипнула.
— Застрял? — спросила тётя Зина и уселась на стул, который зачем-то стоял у неё прямо в прихожей.
Сёмка пожал плечами:
— Мама на работу ушла, а я ключ... ну, забыл.
Тётя Зина кивнула.
— А я радио выключила.
Они посмотрели друг на друга: он — с недоверием, она — с каким-то спокойным безразличием, как будто её всегда больше интересовали рыбы в банке, чем люди в доме.
— Вы его всегда слушали, — сказал Сёмка, и вдруг стало стыдно. Он сам не понял, почему. Может, потому что её глаза были, как старая тетрадь — пожелтевшие и исписанные.
— С Иваном слушали, — вздохнула она. — Он под «Маяк» и умер. В семь двадцать восемь.
Сёмка кивнул, не зная, что на это говорят. Он вообще не знал, что делать с чужой грустью. У себя-то и свою не знал, куда девать.
Тётя Зина встала со скрипом и пошла варить чай.
— Идёшь?
Сёмка замешкался, потом пожал плечами: делать всё равно нечего.
На кухне всё было так, как в книжках про СССР, которые заставляли читать летом: занавески с кружевами, подставка под горячее в виде птички, и календарь, на котором ещё апрель 1986 года.
— Не хотите обновить? — спросил он, показывая пальцем.
— А зачем? — пожала плечами она. — Там как раз тот день, когда Чернобыль рванул. Пусть висит.
Сёмка хотел спросить — «вы там были?» — но не решился.
Она поставила перед ним чай с вареньем из смородины и закурила. Он чуть не закашлялся.
— У нас в подъезде нельзя, — сказал он.
— А мне можно, — ответила она. — Я тут с 1963 года. У меня даже пепельница с историей: в ней Гагарин бычок затушил.
Сёмка вскинул брови.
— Да ладно.
— А вот и правда. Муж тогда в аппаратуру полез — ящики эти, радиопередающие. Так Юрий Алексеевич в наш отдел связи заходил. Очень вежливый был. «Разрешите прикурить?» — спросил. А мой ему: «Вам всё можно».
Они посмеялись. Тётя Зина откинулась на спинку и на минуту закрыла глаза.
Так началось их молчаливое чаепитие, ставшее ритуалом. Он забывал ключи всё чаще. Она не включала радио всё дольше.
— А ты кем хочешь быть? — спросила она однажды.
— Геймером.
— Это как — шахтёром?
— Почти. Только не уголь добываешь, а лут. В локации. Ну, типа находки. Лутаться, фармить, качать левел.
Тётя Зина кивала, но в глазах её стояли рыбы, а не слова. Она ничего не понимала, но старалась.
— А ты кем была?
— Женой техника. И ещё — голосом женсовета. Но это потом.
— Это типа как стример?
Тётя Зина впервые улыбнулась по-настоящему. Губы тонкие, сжались в ниточку, как когда-то письма с фронта.
— Почти, милок. Только стримила я по громкоговорителю. По субботам.
— Круто.
Она кивнула.
Шли дни. Лето, как простыня на балконе, выгорала на солнце. Сёмка приносил ей батарейки, чтобы она снова могла включить «Маяк», но та только качала головой.
— Хватит. Надо иногда и послушать тишину.
— А мне наоборот — как тишина, так страшно. Как будто мир выключился.
— Он и выключился, милок. Только мы всё крутим ручку, пытаемся словить сигнал. А он уже давно ушёл в молчание.
Сёмка молчал. Потом вдруг спросил:
— А вы про Брежнева рассказывали, помните? А кто он был вообще?
Тётя Зина усмехнулась:
— Как тебе объяснить... Как если бы в игре был баг, но все к нему привыкли, и никто не хотел патч ставить.
Сёмка понял. И даже записал в заметки.
Однажды он пришёл, а её не было. Дверь — закрыта, чай — не заварен, даже запаха не осталось.
Он сел на коврик. Подождал. Потом достал телефон и включил «Маяк».
— Для тёти Зины, — сказал он вслух. — Сорок две минуты молчания.
На кухне по ту сторону двери радио снова зашептало.
И где-то очень тихо, почти шепотом, зазвучал голос: «Добрый вечер, у микрофона Зинаида Васильевна, женсовет пятого дома…»
Понравился рассказ? Оставьте комментарий — Ваше мнение вдохновляет! И не забудьте поставить лайк, чтобы поддержать мой мир историй.