Мне кажется, мы копили на эту квартиру всю нашу сознательную жизнь. Не ту, что с восемнадцати лет, а ту, что началась, когда мы с мужем решили, что хотим семью. Настоящую, с детьми, со своей собственной, а не съемной, крышей над головой. Мы оба выросли в семьях, где не было ничего лишнего, и знали цену каждой копейке. Мысль о том, чтобы влезть в ипотеку на двадцать лет, в эту финансовую кабалу, вызывала у нас обоих почти суеверный ужас. Мы хотели свой дом. Не банковский. Наш.
Наши вечера проходили не в ресторанах, а за кухонным столом с калькулятором. Отпуск? Мы смеялись, что наше лучшее путешествие — это поездка на дачу к друзьям. Новая одежда? Только если старая уже не подлежала ремонту. Мы не жаловались. Мы были партнерами, бойцами одного отряда, у которых была общая, светлая цель. Эта цель согревала нас в нашей крошечной съемной «однушке» с картонными стенами, через которые мы слышали и семейные ссоры соседей, и плач их младенца по ночам.
«Ничего, — говорил муж, обнимая меня, — зато у наших детей будут толстые стены. И своя комната».
Деньги копились мучительно медленно. И тогда мы приняли самое тяжелое решение. Продать дом в деревне. Это был не просто дом. Это был дом моих бабушки и дедушки, потом — родителей. Я помнила, как дед учил меня строгать доски на этой самой веранде. Я помнила царапину на подоконнике в моей комнате, которую я сделала циркулем в пятом классе. Дом пах яблоками, старым деревом и детством. Продавать его было все равно что отрезать часть себя. Мы поехали туда в последний раз. Ходили по заросшему саду, трогали холодную печку, молчали. Но мы оба понимали: прошлое не должно держать в заложниках наше будущее. Деньги от продажи стали тем последним, решающим вкладом, который позволил нам начать поиски.
Мы искали долго. Почти год. Отсеивали варианты с сумасшедшими ценами, с неудачной планировкой, в плохих районах. И вот однажды мы ее нашли. «Трешка». Не новая, в старом, но добротном кирпичном доме. Недалеко от парка. И продавала ее «божий одуванчик» — маленькая, сухонькая старушка лет восьмидесяти, с выцветшими голубыми глазами и дрожащими руками.
Звали ее Анна Петровна. Она жила одна. Квартира была заставлена старой, темной мебелью и пахла лекарствами — корвалолом и валерьянкой. Повсюду были фотографии в пыльных рамках, салфеточки, фарфоровые слоники. Она говорила тихо, жаловалась на здоровье, на то, что внуки не навещают. Рассказывала, что переезжает в маленький домик в Подмосковье, который ей оставила сестра.
«Там воздух свежий, — шептала она, — мне, старой, уже не нужна такая большая квартира. А вам, молодым, деток растить».
Она казалась такой безобидной, такой трогательной. Мы чувствовали к ней искреннюю симпатию и жалость. Во время оформления сделки она постоянно все переспрашивала, медленно читала документы, вздыхала. Мы с мужем терпеливо все объясняли. Нотариус тоже был с ней предельно вежлив. В тот день, когда мы вышли из конторы с документами и ключами в руках, мы чувствовали себя на вершине мира. Мы обнялись прямо на улице, и я заплакала от счастья. Все получилось. Наш квест был завершен.
Начался самый счастливый период. Ремонт. Мы все делали сами, позвав мастеров только на самую сложную работу. Мы сдирали со стен столетние обои, под которыми обнаруживались слои старых газет. Мы выносили тонны строительного мусора. Мы дышали пылью и краской. Мы ругались из-за цвета плитки в ванной и смеялись до слез, когда я случайно вылила на мужа ведро с грунтовкой.
Эта квартира становилась нашей. Мы наполняли ее не просто новыми материалами, а нашими мечтами.
«Вот здесь будет детская, — говорил муж, стоя посреди пустой комнаты. — Поставим двухъярусную кровать, когда их будет двое».
«А здесь будет наш большой обеденный стол, — говорила я, обводя руками пространство кухни. — Будем звать друзей».
Мы были пьяны от счастья и от запаха краски. Мы работали до поздней ночи, а потом ехали в свою съемную конуру и засыпали без сил, но с улыбками на лицах.
И вот, когда самая грязная работа была позади, когда уже были выровнены стены и залит новый пол, это случилось. В почтовом ящике лежало официальное письмо. Тонкий, безликий конверт. Внутри — повестка в суд. Истец: Анна Петровна. Ответчики: мы. Я смотрела на эту бумагу и ничего не понимала. Это ошибка. Какая-то нелепая бюрократическая ошибка. Муж тоже сначала не поверил. Он пытался дозвониться до этой бабушки, но ее телефон был отключен.
В назначенный день мы пришли в суд. Чувствовали себя нелепо, будто попали в дурной сон. И там мы увидели ее. Но это была не та тихая, безобидная старушка. Перед нами сидела настоящая трагическая актриса. Она была одета во все черное, в руках — скомканный платочек. Когда ей дали слово, она зарыдала. Она говорила, что мы, «молодые и ушлые», обманули ее, воспользовались ее старческой немощью. Что она не понимала, какие бумаги подписывает. Что она думала, будто подписывает завещание. А теперь ей, старой и больной, негде жить, и она ночует у сердобольных соседей.
Мы сидели, открыв рты. Это был такой театр абсурда, такой наглый, чудовищный фарс, что мы не знали, как реагировать. Наш адвокат, которого мы наняли в спешке, выглядел мрачным. После заседания он отвел нас в сторону.
— Ребята, дело дрянь, — сказал он без предисловий. — Вы ее у психиатра перед сделкой освидетельствовали?
— У какого психиатра? — не понял муж. — Она была абсолютно нормальной.
— «Нормальной» — это не юридический термин, — вздохнул адвокат. — Есть такая схема мошенничества. Продают, а потом заявляют, что были «не в себе». Статья 177 Гражданского кодекса. Если она принесет справку, что у нее проблемы с памятью или психикой, сделку могут признать недействительной.
Мир под ногами качнулся. Судья, пожилая женщина с уставшими глазами, предложила нам мировую. Это выглядело как спасательный круг.
— Ответчики возвращают квартиру истцу. Истец возвращает ответчикам уплаченную денежную сумму в полном объеме.
Мы с мужем переглянулись. Это было ужасно. Весь наш ремонт, все силы, все деньги, вложенные в него — все шло псу под хвост. Но это был выход. Мы вернем деньги и начнем все сначала. Будет тяжело, но мы справимся. Мы согласились.
На следующем заседании мы пришли, готовые подписать мировое соглашение. Мы были подавлены, но в то же время чувствовали облегчение. Этот кошмар скоро закончится.
Судья обратилась к Анне Петровне:
— Истец, вы готовы вернуть ответчикам денежные средства?
И тут начался второй акт этого театра. Бабушка снова залилась слезами. Она начала хвататься за сердце, раскачиваться из стороны в сторону.
— Ваша честь, — запричитала она, — готова! Готова все вернуть, до копеечки! Только беда у меня… Склероз у меня, ваша честь! Старческий! Я те деньги в коробку из-под обуви сложила и спрятала. Думала, надежное место. А теперь… не помню, куда! Все перерыла, всю квартирку у соседки, где приютили, вверх дном перевернула! Нету! Пропали денежки!
Она так картинно заламывала руки, ее голос так дрожал от «горя», что будь я Станиславский — я бы крикнул «Верю!».
— Но я женщина честная! — продолжила она, всхлипывая. — Я готова со своей пенсии выплачивать! Она у меня небольшая, но я буду все отдавать, только на хлебушек и лекарства оставлять!
В зале повисла тишина. Даже судья, казалось, была в шоке от такой наглости. Мы с мужем просто онемели. Это был нокаут. Наш адвокат тихо выругался.
После заседания он объяснил нам всю глубину пропасти, в которой мы оказались.
— Теперь все на усмотрение суда, — сказал он, и в его голосе не было ни капли оптимизма. — Вариантов несколько. Судья может не поверить в эту историю со склерозом и обязать ее выплатить все сразу. Но где она их возьмет? Приставы опишут ее несуществующее имущество и все. Второй вариант, самый страшный для вас: суд может пойти ей навстречу. Признать сделку недействительной, обязать вас вернуть квартиру. А ее обяжут выплачивать вам долг из ее пенсии. По сто, по двести рублей в месяц. И так — до конца ее жизни.
Я слушала его, и комната плыла у меня перед глазами. Вернуть квартиру. И получать наши кровные деньги, деньги от продажи дома моих предков, по сто рублей в месяц. Это даже не насмешка. Это какой-то сюрреалистический хоррор.
И вот теперь я сижу на кухне нашей съемной квартиры. Ремонт в той, нашей, квартире остановлен. Она стоит, как призрак, с ободранными стенами и нашими несбывшимися мечтами. Я не знаю, что делать. Муж ходит мрачный, почти не разговаривает. Мы оба понимаем, что нас загнали в угол. Мы оказались в ловушке, расставленной маленькой, безобидной на вид старушкой.
Каждый звонок с незнакомого номера заставляет сердце ухать куда-то вниз. Каждое письмо в почтовом ящике вызывает приступ паники. Мы ждем решения суда, как приговора. Я просыпаюсь по ночам в холодном поту. Мне снится эта бабка, ее плачущее, но при этом злорадное лицо. Мне снится наш дом в деревне, который мы променяли на этот кошмар.
Что делать, я не понимаю. Продать душу дьяволу? Нанять бандитов, чтобы вытрясли из нее наши деньги? Это звучит как бред, но в голову лезут самые отчаянные мысли. Мы всю жизнь были честными людьми. Мы верили в справедливость. А теперь я чувствую только страх. Липкий, холодный, всепоглощающий. Страшно жутко. И кажется, что из этого туннеля нет выхода.
