Безмолвный приговор
Прошла неделя. Неделя, полная мучительного ожидания и бессонных ночей. Мы не ели, не спали, лишь пили кофе и молча смотрели друг на друга. В глазах мужа я видела то же, что и в своих: отчаяние, смешанное с глухой яростью. Мы были растеряны, обездвижены страхом. Вся наша жизнь, каждый сэкономленный рубль, каждая мечта о детской комнате, о завтраках на своей кухне — всё это зависло в воздухе, готовое рухнуть в любой момент.
Последняя надежда
Почтальон принес еще одно письмо. Конверт был знаком — тонкий, официальный, с печатью суда. Руки дрожали так сильно, что я еле смогла разорвать его. Муж подошел и обнял меня сзади, положив подбородок на плечо. Наши глаза пробегали по строчкам вместе, цепляясь за каждое слово. Решение. Наконец-то, решение.
Суд признал сделку недействительной. Квартира возвращалась Анне Петровне. А нам… нам предписывалось получать наши деньги обратно по 200 рублей в месяц с ее пенсии. До конца ее жизни.
Комната поплыла перед глазами. Я услышала глухой стон мужа, который выпустил меня из объятий и отошел к окну. За стеклом шумел летний город, спешили люди, не подозревая о том, что для кого-то в этот момент рушится целый мир.
200 рублей в месяц. Это означало, что мы будем получать свои деньги… несколько десятилетий. Если Анна Петровна проживет до ста лет, мы едва ли вернем половину. А если нет? Если она уйдет раньше, долг спишут? Эта мысль была невыносима. Нас обокрали, а закон прикрыл это абсурдное воровство.
Тишина после бури
Дни после решения суда были странными. Это было похоже на глубокий шок, когда боль уже не чувствуется, а остается лишь оцепенение. Мы съехали с нашей съемной квартиры. Хозяева, увидев наше состояние, даже не стали задавать лишних вопросов. Мы перебрались к моей маме. Она молча готовила нам еду и гладила меня по голове, не находя слов утешения.
Муж замкнулся в себе. Он перестал шутить, перестал говорить о будущем. Он целыми днями пропадал на работе, а вечером приходил измотанный, ложился и смотрел в потолок.
Я часто думала о том доме в деревне. О яблонях, о веранде, о царапине на подоконнике. Мы променяли наше прошлое на призрак, на несбывшуюся мечту. И теперь у нас не было ни прошлого, ни будущего.
Иногда, когда я оставалась одна, я представляла себе Анну Петровну. Вот она сидит в «нашей» квартире, в окружении своих фарфоровых слоников, пьет корвалол и довольно улыбается. И от этой картины меня охватывала такая волна ненависти, такая жгучая обида, что дышать становилось трудно. Мы, честные, наивные люди, стали жертвами чужой подлости. А в этой истории не оказалось ни справедливости, ни выхода из тоннеля. Только темнота.
