Из воспоминаний Александра Михайловича Рембелинского
Я перешел из флота в Гвардейский экипаж в 1859 году. Переход этот тогда совершался непрямо: требовалось 6-месячное прикомандирование для испытания в знании строевой службы, т. е. ротного учения, построений и пр. и, как кульминационного пункта всего этого, церемониального марша. Экзамен в этих познаниях производил начальник 1-й гвардейской дивизии генерал-адъютант Александр Иванович Гильденштуббе.
Гильденштуббе был тип гвардейского придворного генерала, высокий, видный, бравый. Он, невзирая на свое, несомненное немецкое происхождение, старался казаться русским военным служакою и подшучивал с солдатами русскими прибаутками. Начальником штаба его дивизии, был Xристофор Xристофорович Рооп, в то время юный полковник Генерального штаба, до такой степени юный, краснощёкий, что когда он появлялся, например, в театре, то обращал на себя общее внимание розовым румянцем во всю щеку.
Зимняя строевая служба гвардейского экипажа в мое время ничем не отличалась от прочих полков гвардии; мы также занимали в свою очередь городские караулы, ходили на ученья и бесконечные репетиции развода с церемонией в Михайловский манеж, на смотры и парады, причем церемониальный марш играл "первенствующую роль".
Как велико было его значение, приведу сохранившееся доселе в моей памяти зрелище малорослого и очень тучного генерал-адъютанта Александра Романовича Дрентельна, запыхавшегося, бегавшего по манежу на коротеньких ножках, с солдатским ружьем на плече: он показывал вновь вводимый "беглый шаг", какого-то укороченного и ускоренного темпа.
Толпа солидных генералов внимательно и сосредоточенно следила за его движениями, видимо стараясь усвоить себе тайну премудрости этого шага.
В строевых экзерциях и церемониальном марше, Гвардейский экипаж, не только не уступал лучшим полкам гвардии, но часто превосходил их, состоя из людей сравнительно более развитых, чем пехотинцы. В составе экипажа были офицеры, настоящие фрунтовики, ничем, не отличавшиеся от специалистов-пехотинцев.
Все штаб-офицеры экипажа и экипажный адъютант носили шпоры, и не без удали побрякивали ими. Правда, офицеры эти, "особенными морскими доблестями" не могли отличаться, так как вся морская деятельность их ограничивалась плаванием на придворных парусных яхтах между Петергофом и Кронштадтом.
В мое время Гвардейским экипажем командовал контр-адмирал свиты Николай Андреевич Аркас.
Уроженец юга, греческого происхождении он начал службу в Черноморском флоте и там он, говорят, слыл за отличного "моряка-парусника", однажды удивившего своих сослуживцев каким-то "лихим маневром под парусами" в какой-то узкости, но о каком-либо его участии "в Севастопольской обороне" слышно не было.
Переселившись в Петербург, на новое поприще деятельности, сделанный эскадр-майором, зачисленный в свиту и получив в командование Гвардейский экипаж, он сразу скинул с себя "черноморскую оболочку", если она на нем была, и явил собою образец вполне "придворного петербургского генерала". Службист, педант, вникавший в мельчайшие подробности хозяйственного быта своего экипажа, в отношениях своих к офицерам он, "мягко стлал, но было жестко спать".
В домашней жизни, и вне круга своих служебно-светских отношений, он был прекрасный семьянин, большой домосед, богомол. Общение его с офицерами ограничивалось тем, что он приглашал их по воскресеньям по несколько человек к обеду, за которым было все чрезвычайно "умеренно и аккуратно", от кушаний и вин до разговоров включительно.
После обеда, приглашенные офицеры, чинно посидев в гостиной с хозяйкой дома положенное время, спешили надеть свои кортики и, разобрав фуражки, с облегченным сердцем возвращались домой.
Старейшим за ним офицером в экипаже был капитан 1-го ранга Петр Васильевич Фалк. Это был образец служаки "немецкого покроя". Высокий, несколько сутуловатый, с нерусским выговором, плотно затянутый в мундир, он, когда был при шпорах, казался вполне сухопутным, пехотными штаб-офицером.
Тем не менее он командовал, и притом очень продолжительное время до контр-адмиральского чина включительно, царской яхтой "Александрией", чего достиг отличаясь замечательной виртуозностью "в искусстве приставания яхты к Петергофской пристани".
Очень памятен мне жестокий нагоняй, который дал ему однажды покойный Государь Александр II-й на яхте "Александрия", заметив у него "край воротничка рубашки, слегка выглядывавший из за галстука". Государь, обыкновенно кроткий, казался не на шутку рассержен.
А немного лет спустя, когда морякам дали новую форму сюртуков "с отложными воротниками и открытыми жилетами", офицеры стали щеголять выставкой белья с высочайшими отложными и загнутыми воротничками "á la jockey-club". Вот как моды изменчивы!
Следует упомянуть также и о командовавшем впоследствии экипажем капитане 1 ранга Дмитрии 3ахаровиче Головачеве. В противоположность Фалку, это был совсем маленький круглый человечек, необыкновенно подвижной. Командуя в мое время батальоном, он, вопреки своему малому росту, был прямо "величествен верхом".
Отличный строевик, он в то же время был и лихим моряком. В дни кутежей и пирушек на судах он лихо отплясывал с матросами трепака и был вообще очень любим ими. Помимо этого, он отличался большою находчивостью, немало способствовавшею его служебным успехам.
Но полного своего блеска Гвардейский экипаж достиг за время командования им великим князем Алексеем Александровичем.
Сравнительно скромный, до того, состав офицеров сменился представителями самых аристократических и богатых наших фамилий; моряки как-то сразу вдруг вошли в моду и стали героями великосветских салонов, и по количеству князей и графов, экипаж за это время мог бы соперничать с первыми полками гвардейской кавалерии, и я думаю, что взял бы в этом отношении первую премию.
Немало способствовал этому оживлению и сам император Александр III-й, вообще очень любивший флот, моряков и морские путешествия.
Надо думать, что за это время на содержание экипажа отпускались и особые суммы, так как казармы были значительно перестроены и улучшены, и создалась так называемая "зимняя кают-компания для офицеров", роскошнейшее помещение, изображающая комфортабельный клуб для офицеров с богатейшими серебром и великолепной обстановкой (нам же в наше время, на дежурстве по экипажу, приходилось пробавляться обедом из ближайшей кухмистерской).
Словом, все приняло грандиозные по внешности размеры; получилась подлинная морская гвардия, как бы в противовес армейскому флоту.
Теперь скажу о своей службе еще в качестве гардемарина в отряде канонирских лодок Гвардейского экипажа в 1854 году, во время блокады Кронштадта англо-французским флотом.
Когда, наш парусный флот, под командой адмирала Петра Ивановича Рикорда, хотя и значительный по числу судов и состоявший из 3-х дивизий линейных кораблей, был заперт в водах Кронштадта, лишен возможности выйти в море и предпринять что либо решительное против парового флота неприятеля, приступлено было, и притом, с лихорадочной поспешностью, к постройке паровых канонирских лодок.
Постройка производилась на Галерном островке. Заложено было сразу 80 лодок. Постройкой заведовал адъютант генерал-адмирала, капитан 2-го ранга Иван Алексеевич Шестаков, впоследствии морской министр, и принимал, непосредственное участие сам великий князь Константин Николаевич.
Работа, что называется, кипела. Мы, юные гардемарины, были расписаны по лодкам. Наши головы не могли не кружиться от мысли, что мы примем участие в войне и что нам дается возможность умереть за Царя и Отечество.
С этой целью, предусмотрительное начальство сочло нужным перед началом кампании вооружить нас огромнейшими револьверами системы Кольта (этот револьвер и сейчас хранится у меня), и из него я не преминул однажды выстрелить в неприятеля, в английскую канонирскую лодку, производившую промер на северном фарватере и находившуюся от нас примерно в 20 кабельтовых (до 10 верст) расстояния.
Вероятно, чтобы приучить нас к военным действиям, нас, гардемаринов, водили в тир учиться стрельбе из этих револьверов в цель, и там шла такая пальба, что, как называется, небу было жарко, и надо только дивиться, как мы при этом не перестреляли друг друга.
Я попал на лодку "Шквал" Гвардейского экипажа. Лодкой этой командовал лейтенант Федор Николаевич Желтухин. Это был офицер-щеголь: кормовой Андреевский Флаг из шелковой материи, вельбот (здесь шлюпка) нежно-голубого цвета, каюта, обитая розовым кретоном, сама лодка, он сам, все было щегольское.
Весь отряд канонирских лодок, числом до 40, если не более, был под командой командира Гвардейского экипажа Самуила Ивановича Мофета, который был в большом фаворе у высшего морского начальства; потом, он вдруг, по какому-то случаю, внезапно лишился этого фавора, был сменен, заменен вышеупомянутым Аркасом и даже уволен в отставку.
Эти канонерские лодки были по времени первыми паровыми судами нашего флота; назначение их было "наблюдать за неприятельским флотом и оберегать проход на фарватерах". Но внезапно для них предстало и более серьезное поле деятельности.
4-го августа 1854 года неожиданно, сигналом командующего адмирала, было "предписано шести лодкам отряда, а в том числе и нашему "Шквалу", сняться с якоря и следовать за адмиралом".
Мы вышли в море. Вдали за Толбухиным маяком виднелись силуэты неприятельских судов. Мы шли прямо на них, все ближе и ближе. Неприятельские корабли казались совсем близко: ясно видна была на их палубах команда, высыпавшая вероятно лицезреть, что затевают "эти лилипуты против их Голиафов"; сердце мое сильно билось.
Вот из состава неприятельского флота отделились два парохода-фрегата и пошли нам навстречу. На одном из пароходов-фрегатов вдруг взвился белый клуб дыма, потом раздался звук выстрела.
"Вот оно! подумалось мне, это ядро убьет непременно меня".
Но скоро пришлось успокоиться: всплески по воде показали, что это ядро, как и последующие, не долетело до нас сажень на 500. Мы, однако, благоразумно поворотили назад и стали, отстреливаясь, уходить обратно, но отстреливались жестоко. Неприятельские суда, не доходя несколько сажень до вех, обозначавших минные заграждения, очевидно, знавшие их расположение, повернули обратно, а мы восвояси на большой рейд.
Подходя к форту Меншиков, мы обнаружили стоявшую близ него Императорскую яхту "Александрия" под брейд-вымпелом Государя (Николай Павлович). На яхте взвился сигнал: "Сколько убитых и раненых?".
Ответ: "Ни одного". Адмирал был потребован к Государю. На каждую лодку было пожаловано по два Георгиевских креста для нижних чинов.