Капитан и натуралист: странный союз на борту «Бигля»
В конце 1831 года двадцатишестилетний капитан Роберт Фицрой, аристократ до мозга костей и потомок короля Карла II, мерил шагами палубу своего корабля «Бигль», готовящегося к отплытию. Его терзали сомнения, но не по поводу предстоящей сложнейшей гидрографической миссии у берегов Южной Америки. Беспокойство вызывала фигура молодого джентльмена-натуралиста, которого он в последний момент согласился взять на борт в качестве компаньона. Фицрой, человек железной дисциплины и глубокой, почти фанатичной религиозности, опасался не только долгого одиночества, сведшего с ума предыдущего капитана «Бигля», но и интеллектуальной изоляции. Ему нужен был собеседник, равный по образованию и статусу, и Чарльз Дарвин, выпускник Кембриджа и внук знаменитого Эразма Дарвина, казался идеальной кандидатурой.
Правда, при первой встрече капитан едва не отверг его из-за формы носа. Фицрой был адептом лафатеровой физиогномики и считал, что нос Дарвина свидетельствует о недостатке энергии и решимости. К счастью, обаяние и ум Дарвина перевесили предубеждение, и место в крошечной каюте было ему обеспечено. Так началось одно из самых судьбоносных морских путешествий в истории, связавшее на пять лет двух людей, чьи мировоззрения окажутся на противоположных полюсах.
Фицрой был образцовым морским офицером: требовательным, вспыльчивым, но справедливым и безмерно преданным своему делу. Дарвин позже вспоминал, что его гнев был страшен, но отходчив, и что он «обладал в превосходной степени благородством характера». Капитан видел в экспедиции не только научную, но и высшую, божественную цель. Он был убежденным креационистом и надеялся, что геологические изыскания Дарвина предоставят неопровержимые доказательства Всемирного потопа и истинности Книги Бытия. Он щедро делился с натуралистом своими книгами, в том числе революционным трудом Чарльза Лайеля «Принципы геологии», который, по иронии судьбы, подтолкнул мысли Дарвина в совершенно противоположном направлении.
Дни напролет они проводили в жарких спорах в тесной капитанской каюте, заставленной хронометрами, картами и образцами. Фицрой, с Библией в руках, отстаивал незыблемость божественного творения, в то время как Дарвин, изучая геологические слои Патагонии и уникальную фауну Галапагосских островов, все больше убеждался в изменчивости видов и грандиозных временных масштабах истории Земли. Их дружба, закаленная штормами и лишениями, постоянно подвергалась испытанию этими идеологическими баталиями. Однажды, после особенно яростного спора о рабстве, которое Фицрой оправдывал, а Дарвин ненавидел, капитан в гневе запретил натуралисту появляться в своей каюте, однако вскоре остыл и прислал записку с извинениями.
Несмотря на растущую пропасть в их взглядах, они сохраняли взаимное уважение. Фицрой был блестящим гидрографом, его карты побережья Южной Америки отличались такой точностью, что использовались флотом еще многие десятилетия. Он был пионером в использовании множественных хронометров для точного определения долготы и неустанно следил за показаниями барометров, интуитивно чувствуя связь между давлением воздуха и грядущей погодой. Именно на борту «Бигля», наблюдая за яростью океана, он впервые задумался о возможности предсказывать штормы, еще не зная, что эта идея станет делом всей его жизни и принесет ему славу, куда более практическую, чем слава капитана, на чьем корабле родилась теория эволюции.
От Огненной Земли до Новой Зеландии: взлеты и падения морской карьеры
Возвращение в Англию в 1836 году принесло Фицрою заслуженную славу. Его отчеты о плавании и тщательно составленные карты были высоко оценены Адмиралтейством и научным сообществом. Он был избран членом Королевского географического общества и даже получил его золотую медаль. Следующие несколько лет он посвятил обработке материалов экспедиции, написав четвертый том официального «Повествования о плаваниях исследовательских кораблей Её Величества "Эдвенчур" и "Бигль"». В этот же период он был избран в парламент от партии тори, представляя город Дарем, однако его политическая карьера была недолгой и не слишком успешной. Прямолинейный и бескомпромиссный, он оказался не слишком искусным в лабиринтах парламентских интриг.
Настоящим испытанием для его характера и принципов стало назначение на пост губернатора Новой Зеландии в 1843 году. Эта далекая колония в то время была кипящим котлом противоречий между коренным населением маори и все прибывающими британскими поселенцами, жаждавшими земли. Фицрой прибыл в Новую Зеландию с самыми благими намерениями. В отличие от многих своих современников, он видел в маори не дикарей, а людей с развитой культурой и законными правами на свою землю, закрепленными Договором Вайтанги 1840 года.
Он пытался проводить справедливую политику, настаивая на том, что земля может быть куплена у маори только через правительство и по честной цене, чем вызвал ярость могущественной Новозеландской компании и земельных спекулянтов. Они развернули против него настоящую травлю в прессе, изображая его некомпетентным идеалистом, потакающим туземцам в ущерб интересам короны. Его положение усугублялось нехваткой финансовых и военных ресурсов. Когда на севере вспыхнуло восстание, известное как «Война за флагшток», Фицрой, не имея достаточного количества войск, был вынужден идти на уступки, что в Лондоне расценили как слабость.
В 1845 году, всего через два года после назначения, его бесцеремонно отозвали с поста. Это был сокрушительный удар по его репутации и самолюбию. Он вернулся в Англию сломленным человеком, потратившим на нужды колонии значительную часть собственного состояния и получившим взамен лишь порицание. Несмотря на эту неудачу, его военно-морская карьера продолжилась. В 1849 году ему доверили командование первым винтовым фрегатом Королевского флота «Африкан», что свидетельствовало о сохранявшемся к нему доверии. Однако активная служба подходила к концу. В 1851 году, сославшись на пошатнувшееся здоровье, он вышел в отставку. Казалось, его яркая жизнь близится к закату, но судьба готовила новый поворот.
Рождение «пророчеств»: у истоков Метеорологического управления
В 1854 году в жизни отставного капитана произошел крутой поворот. При содействии влиятельных друзей из Королевского общества он был назначен на должность главы только что созданного Метеорологического департамента при Министерстве торговли. Это было скромное учреждение с весьма ограниченными задачами: собирать у капитанов торговых судов данные о ветрах и течениях, чтобы составить более точные карты и сократить время морских переходов. Идея принадлежала американскому офицеру Мэтью Фонтейну Мори, но для Фицроя рутинная работа стала призванием.
Он с головой ушел в систематизацию данных, но его пытливый ум не мог удовлетвориться простым коллекционированием фактов. В его голове зрела дерзкая, почти еретическая по тем временам мысль: можно не просто констатировать погоду, а предсказывать ее, в частности — приближение штормов. Эта идея шла вразрез с общепринятым мнением, согласно которому погода была уделом Провидения, слишком хаотичной для человеческого разумения.
Фицрой же верил в закономерности. Он разработал и начал распространять специальный, недорогой и надежный барометр, который вошел в историю как «барометр Фицроя». На его шкале помимо делений давления были нанесены простые надписи: «Stormy» (шторм), «Rain» (дождь), «Change» (переменно), «Fair» (ясно). Он снабдил инструмент инструкцией, объясняющей, как важно следить за скоростью изменения давления.
Однако для настоящего прогноза данных из одной точки было недостаточно. И здесь на помощь Фицрою пришло величайшее изобретение той эпохи — электрический телеграф. Он создал сеть из пятнадцати прибрежных станций, которые дважды в день телеграфировали в его лондонский офис сводки о погоде. Его кабинет превратился в первый в мире оперативный метеорологический центр. Он первым начал составлять синоптические карты, соединяя точки с одинаковым давлением. Коллеги-ученые относились к его затее со скепсисом, а газетчики потешались над «пророчествами капитана Фицроя». Но он упорно продолжал свою работу, убежденный, что его «новая наука» сможет спасти тысячи жизней. Нужен был лишь веский повод, чтобы мир прислушался.
Трагедия «Роял Чартер» и первый штормовой глас
Вечером 25 октября 1859 года у северного побережья Уэльса разыгрался шторм чудовищной силы. В его эпицентре оказался паровой клипер «Роял Чартер», возвращавшийся из Мельбурна с грузом золота и почти пятьюстами людьми на борту. Корабль был уже практически дома, у острова Англси, всего в нескольких часах хода от Ливерпуля, когда внезапный ураган силой 12 баллов по шкале Бофорта обрушился на него.
Мощные паровые машины оказались бессильны против стихии. Отданные якоря не выдержали, цепи лопнули, и неуправляемое судно было выброшено на прибрежные скалы у деревушки Моэлфре. Катастрофа произошла на глазах у сотен местных жителей, которые в свете молний видели, как корабль разламывается на части. Из почти 500 человек спаслись лишь около сорока. Погибло более 450 человек, включая всех женщин и детей.
Эта трагедия, наряду с гибелью еще около 200 других судов в том же шторме, потрясла Британию. В своем лондонском офисе Роберт Фицрой, анализируя телеграммы, с ужасом и горечью осознал, что имел на руках все данные, чтобы предвидеть катастрофу. Резкое падение барометров и изменение направления ветра были классическими признаками приближения циклона.
Трагедия «Роял Чартер» стала для него последним, неопровержимым аргументом. Он обрушился на правительство с докладами, доказывая, что создание службы штормовых предупреждений жизненно необходимо. Общественный резонанс был так велик, что к нему прислушались. В феврале 1861 года его система была официально запущена. В портах по его телеграфному приказу стали поднимать специальные сигнальные конусы. Сделав этот шаг, Фицрой рассудил логично: если он предупреждает моряков, почему бы не информировать и публику? 1 августа 1861 года в газете «Таймс» появилась заметка с прогнозом на следующие два дня. Фицрой придумал для этого новое слово — «прогноз» (forecast). Так родился первый в мире публичный прогноз погоды.
Цена прозорливости: триумф и трагедия адмирала Фицроя
Изобретение Фицроя немедленно оказалось в центре общественного внимания. Газеты, поначалу публиковавшие его прогнозы как диковинку, вскоре сделали их объектом насмешек. Каждый промах высмеивался в прессе, где Фицроя изображали то шарлатаном, то незадачливым пророком. Рыбаки и капитаны судов, однако, быстро оценили пользу штормовых предупреждений и писали Фицрою благодарственные письма.
Но научный истеблишмент оставался холоден. Многие ученые мужи считали его работу эмпирической и лишенной строгой теоретической базы. Фицрой оказался в изоляции, под перекрестным огнем критики со стороны прессы, парламентариев и коллег-ученых.
Работа в Метеорологическом департаменте поглощала все его время и силы. Он лично проверял каждую сводку, составлял каждую карту, писал каждый прогноз. Когда правительственного финансирования не хватало, он, не колеблясь, тратил собственные деньги, что привело его к полному финансовому разорению.
К бремени работы и травле добавились и личные душевные муки. В 1859 году вышла книга его бывшего компаньона по «Биглю» Чарльза Дарвина «О происхождении видов». Идеи, изложенные в ней, были для Фицроя настоящим святотатством. Он чувствовал личную ответственность за то, что невольно способствовал созданию этой «богохульной» теории. Кульминацией этого конфликта стал знаменитый Оксфордский диспут об эволюции в июне 1860 года. Фицрой, оказавшийся в зале, не выдержал и, размахивая Библией, «умолял аудиторию верить Богу, а не человеку».
Последние годы его жизни были омрачены тяжелой депрессией. Утром 30 апреля 1865 года вице-адмирал Роберт Фицрой заперся в своей ванной и ушел из жизни при помощи опасной бритвы. Его смерть была встречена обществом с равнодушием, и правительство немедленно прекратило финансирование службы прогнозов. Однако общественное мнение, подогретое благодарными моряками, оказалось сильнее. Под их давлением всего через два года служба была восстановлена.
Сегодня Метеорологическое управление Великобритании (Met Office) является прямым потомком скромного департамента, который когда-то возглавил опальный капитан. Роберт Фицрой не дожил до своего триумфа, но его наследие живет в каждом выпуске прогноза погоды. Он был сложным, противоречивым человеком, разрываемым между верой и наукой, но его одержимость идеей предсказания погоды спасла бесчисленное количество жизней и навсегда изменила наши отношения со стихией.