Когда изучаешь историю русской чайной торговли, то обращаешься прежде всего к документам эпохи, мемуарам. Художественная же литература добавляет к фактам и цифрам яркие штрихи. Например, в романе авантюрно-приключенческого жанра неожиданно могут найтись и довольно карикатурный портрет купца-чаеторговца, и достоверное описание способов подделки чая.
Написанный в 1846 году Александром Фомичом Вельтманом роман называется «Саломея» и имеет подзаголовок «Приключения, почерпнутые из моря житейского». Увлекательный сложный сюжет сочетается в нем с элементами социально-бытового жанра. Что же, начнем читать.
«Благородное собрание в Москве, если не восьмое, так по крайней мере девятое чудо света... Из всех шести тысяч персон тут только двое наслаждаются в душе каким-то райским наслаждением – Василий Игнатьич Захолустьев и супруга его Фекла Семеновна; счастливая чета ходит под ручку. Он – седые волосы в кружок, гладко-прегладко расчесаны, борода – волос от волоса отделен, на плечах древний боярский кафтан с золотым шитьем, с петлицами, меч с темляком перепоясывает не просто талию, но огромное депо здравия и благоденствия. Она – в обшитом золотым кружевом гарнитуровом платье, которое спереди как следует приподнялось, на голове повязан золотошвейный платок, в ушах серьги бурмицкого зерна, на шее жемчужное ожерелье ниток в пятьдесят, пальцы расперло от многоценных перстней. У Василия Игнатьича раскраснелось лицо и от самодовольствия, и от жару; с трудом ворочая голову, подпертую шитым воротником, он отирает пестрым платком чело свое... В первый раз бог привел Василию Игнатьичу и Фекле Семеновне быть в собрании, как же не подивиться всем диковинкам».
Дальше автор излагает историю дела Василия Игнатьевича Захолустьева. «Надо сказать правду, что богатство и почести не по наследию и не даром достались Василию Игнатьичу; он нажил их трудом не с умом, а с грехом пополам. И потому, как ни поверни, бывало, Василия Игнатьича, с одной стороны как будто честный человек, богач, а с другой – старый плут, точно нищий, и не далеко ушел от того Васьки Игнатова, который лет за сорок торговал в деревне бабками, потом служил в харчевне... Он и продолжал бы карьер свой по винной части, но судьба решила иначе. Его соблазнила чайная торговля».
А вот дальше мы приведем отрывок, который сохранился только в первой публикации романа в журнале «Библиотека для чтения» с июня 1846 по январь 1848 года. В последующих изданиях его вырезали, оставив лишь отредактированные фразы. Итак, автор рассказывает, как Игнатова «соблазнила чайная торговля».
«Он определился в служки в трактир близ станции. Наблюдая выгоды хозяина, он обязан был сбирать спитой чай, сушить его и подбавлять для вкусу в настоящий. Тут узнал он, что кроме обыкновенного китайского чаю, есть настоящий китайский, который родится в России и называется по месту произрастания копорским, а по достоинству Иван-чаем; потому что извозчики, величаемые Иванами и распивающие в трактирах чай, были первыми потребителями его, первыми испытателями свойств его распаривать желудок не хуже китайскаго чаю. На вид Иван-чай ни дать ни взять китайский, на вкус немножко кисленек, да еще и лучше, с похмелья всегда хочется чего-нибудь покислее, а со подливочкой, и сам китайский Богдохан сказал бы, что с подливочкой в чашку рюмочки кизлярочки, Иван-чай еще лучше китайского ван-сун-чо-дзи.
Василий Игнатов рассчитал, что если на фунт ван-сун-чо-дзи в шесть рублей, прибавить Иван-чая два фунта, в десять копеек фунт, то выйдет три фунта Иван-сун-чо-дзи, которые будут стоить шесть рублей двадцать копеек. Эти три фунта составляют двести восемьдесять восемь копеек; за каждую, кроме двенадцати кусочков сахару, Иваны платят до сорока копеек, а за все – сто пятнадцать рублев двадцать копеек. Это превыгодно! Тут с одного фунта барыша ровно сто девять рублей!
Можно рисковать и на целый цибик, подумал Василий Игватов. Купил цибик дранного китайского ван-сун-чо-дзи, составил из него четыре цибика самого лучшего Иван-сун-чо-дзи, развесил на фунты, продал разносчикам – глядь, у Василия Игнатова капиталец пять тысяч рублей. Ого! Теперь уж можно нам рискнуть цибиков на десять, записаться в купцы, да завести лавочку с вывеской «Магазин китайских чаев, сахару и кофе»...
Нужно ли говорить, что мелочная торговая чаем не удовлетворила Василия Игнатова; он пустился в оптовую, пустился сам на Кяхту; сам съездил в Дмитровский уезд, чтобы сделать оптовую закупку самого лучшего сорту кипрею... И вот в сентябре на двор к нему идут днем обозы из Кяхты с цибиками, ночью обозы из Дмитровского уезда с кулями, а вслед за прибытием обозов начинается фабрикация или производство Иван-сун-чо-дзи. Кожа на цибиках подпарывается, свинец подрезывается, половина ван-сун-чо-дзи китайской накладки отсыпается, а вместо всыпается Иван-сун-чо-дзи. Когда таким образом русская накладка совершена, приступается к возвращению цибикам прежнего их вида: прорезь свинцу спаивается искусно раскаленным железом; подпоротая кожа размачивается, сшивается снова ремешками, высохнет – и следа нет.
А между тем смотришь, а двухсотысячный капиталь вырос в шестьсот, на будущий год в миллион. Все довольны, все пьют чай да похваливают, и Василий Игнатьич похваливает свой чай; и не думайте, чтобы он, поставляя Иван-сунь-чо-дзи, сам пил ван-сун-чо-дзи – никогда! Просто ван-сун-чо-дзи ему самому казался приторен и не так хорош для настою как Иван-сунь-чо-дзи. Таким образом Василий Игнатьич был прав и по совести».
Можно представить, какое впечатление этот отрывок произвел на читателей – и прежде всего купцов-чаеторговцев, что его убрали из последующих изданий романа. Но вот инструкции купца сыну по «производству Иван-сун-чо-дзи» остались.
«В производстве Иван-сун-чо-дзи помогал ему только сынишка Прохорушка.
– Это – толковал он ему, – вот видишь, цветы чайные; а вот это лучший сорт, а вот это похуже; а вот как смешаешь того и другого, да вспрыснешь цветами-те, так и выйдет цветочный, а без цветов – семейный, а как приложишь щепоточку, так выйдет сквозничок… Понимаешь?»
Дальше в романе с иронией описывается уже распространенная в то время практика покупки разбогатевшими купцами старинных дворянских и аристократических городских усадеб.
«Он подумал, подумал да купил за двести тысяч каменный дом, для постройки которого какой-то князь выписал из Италии архитектора, из Голландии кирпич, из Англии железо, из Франции обои и мебель, из Саксонии фарфоровые вазы, еще из Италии картинную галерею и этрусские горшки, из Египта двух сфинксов на ворота, из Венеции гондолу для пруда, из Китая киоск для саду и так далее, словом, с целого света стащил тьму чудес».
Спустя годы у почтенного купца Василия Игнатьича состоялся такой разговор с выросшим сыном Прохором Васильевичем (за которого, правда, выдавал себя авантюрист).
«– Торгуй чаем: ей-ей, прибыльнее фабрики.
– Слушаю, тятенька, во всем вас слушаю, уж как я буду торговать чаем, так извини: у меня китайский пойдет только на подкраску.
– Нет, брат Прохор, этого нельзя: теперь, брат, за этим смотрят, понимаешь?
– Смотрят? да мы с смотрителями как-нибудь уживемся.
– Нет, брат Прохор, прошли золотые времена!»