- Ну, и где твой муж? Что-то в последнее время задерживаться он часто стал.
- Мам, только не надо ничего выдумывать про Колю. Работает он много – вот и задерживается.
Ветер гнал по полю позёмку, шурша сухой травой у покосившихся плетней. В избе у Марфы Петровны пахло свежим хлебом и молоком. Она, крупная, с руками, привыкшими к работе, нарезая каравай толстыми ломтями, выглянула в окно.
— А вот и зятёк мой нашёлся… Танька, опять твой Николай с мужиками у конторы толкутся, — проворчала она, обращаясь к дочери. — Вместо того, чтоб дрова колоть, язык чешут.
— Мам, да они же после смены, — отмахнулась Таня, поправляя платок на голове. — Разве нельзя людям слова перемолвить?
— Слова… — Марфа Петровна фыркнула. — У них не слова, а одни сплетни. Вон, слышь, опять про бригадира…
Дверь скрипнула, и в избу вошёл Николай, высокий, в замасленной телогрейке, с усталым, но весёлым лицом.
— Какой запах! — принюхался он, снимая шапку.
— Садись, кормилец, — Марфа смягчилась. — Опять про Семёна Семёныча разговоры вели?
— А что такого? — Николай сел за стол, потянулся за хлебом. — Мужики говорят, он опять премию себе выписал, а нам — палочки в табеле.
— Да брось ты, Коль, — вздохнула Таня. — Тебе же ещё с ним работать.
— Работать — одно, а правду говорить — другое, — упёрся Николай.
Марфа Петровна налила ему молока, хмуро наблюдая, как зять жадно ест.
— Ты вот что, зять, — сказала она вдруг. — Не дело это — за спиной шептаться. Ежели недоволен — иди в партком, пиши заявление. А то язык без костей…
— В партком? — Николай усмехнулся. — Да там же все свои у него. Семён Семёныч с секретарём — как братья.
— Ну и что? — Таня неожиданно вспыхнула. — Значит, так и молчать?
— Тань, ты чего? — Николай удивился.
— А то, что если все будут бояться, то так и будем жить — кто смел, тот два пая съел!
Марфа Петровна замерла с ложкой в руке.
— Ты что это, Таня, взбунтоваться решила? — спросила она тихо.
Таня немного смутилась, но решимость во взгляде не исчезла.
— Я за правду, мама.
Наступила тишина. Николай перестал жевать, глядя на жену с уважением.
— Ну вот, — наконец сказала Марфа Петровна, отодвигая тарелку. — Теперь у меня в доме бунтари завелись! Чёрт знает что!
На кухне повисла тишина, а за окном, над селом, медленно гасло короткое зимнее солнце.
Следующим вечером у здания конторы совхоза, покосившейся от времени, вновь собрались мужики. Дымили «Беломорами», сплёвывали на промёрзшую землю. Николай, бригадир полеводов, стоял на ступеньках.
— Опять Семён Семёныч премию себе выписал, — хрипло сказал дед Архип, старый скотник. — А нам за молотьбу — шиш без масла.
— Мы же план на 120% выполнили, — возмущался тракторист Генка. — Где наши премии? Или Семён Семёныч наши премии — себе в карман.
— Молчи, Геннадий, — Николай нахмурился. — Ты же знаешь, он с райкомом заодно.
— А что мне бояться? — Генка развёл руками. — Мне правду говорить не страшно. Нет, должна же быть хоть какая-то управа на него?
— А, может, моя тёща дело говорит? — сказал Николай и задумчиво замолчал.
Мужики затихли. Все знали Марфу Петровну — женщину строгую, но справедливую.
— А что же Марфа говорит? — поинтересовался дед Архип.
— Говорит: «Если недоволен — иди в партком, пиши заявление».
Генка фыркнул:
— Ну и как, пойдёшь?
Николай молча затянулся, выпуская дым колечками.
— Не знаю…
Тем временем в избе у Марфы Петровны кипел самовар. Таня накрывала на стол, бросая украдкой взгляды на мать. Та сидела, сложив руки на груди, и смотрела в окно.
— Мам… — осторожно начала Таня.
— Говори.
— А если… если Николай прав насчёт председателя совхоза?
Марфа Петровна медленно повернулась.
— Ты думаешь, я не знаю, что Семён Семёныч жулик? — сказала она тихо. — Всё село знает.
— Так почему же молчим?
— Потому что не глупые, — резко ответила мать. — Ты думаешь, если твой Николай пойдёт в райком, его выслушают? У Семёна там свой человек сидит. А те, кто против, глядишь, вообще без работы останутся… — она не договорила.
Таня побледнела.
— То есть… ничего нельзя сделать?
— Можно, — Марфа встала, поправила платок. — Но не в лоб.
Дверь скрипнула — вошёл Николай.
— О чём говорите? — спросил он, снимая шапку.
— О том, как правду искать, — сказала Марфа. — Садись, зять. Будем думать.
На следующий день Николай не пошёл на работу — сказался больным. Вместо этого он сидел за столом, склонившись над листом бумаги.
— Ты что делаешь? — удивилась Таня.
— Пишу, — коротко ответил он.
— Кому?
— В газету. В «Сельскую правду».
Таня ахнула:
— Ты с ума сошёл? Если узнают, что это ты написал…
— Пусть узнают, я не боюсь, — Николай твёрдо посмотрел на неё. — Я всего лишь хочу справедливости добиться! А ты…
Он не договорил. Таня вдруг улыбнулась.
— Дай я подпишусь тоже.
— Ты?
— А что, я не человек?
Николай рассмеялся.
— Хорошо, ставь свою подпись, бунтарка.
Через две недели в село приехал корреспондент.
— Кто тут писал про злоупотребления? — спросил он у председателя сельсовета.
Тот побледнел.
— Да кто ж их знает… Может, кто-то по злобе…
Но было уже поздно. Через две недели Семёна Семёныча сняли с должности.
- Ну что, бунтари, довольны? – спросила за ужином Марфа Петровна.
- Ещё бы! – улыбнулся Николай. – Теперь у нас будет всё по-честному.
После ужина, уставшие от дневных забот, все отправились спать. В избе у Марфы Петровны стало тихо, только сверчок за печкой поскрипывал.
Изба была бревенчатая, почерневшая от времени, но крепкая. Полы — некрашеные, но выскобленные до белизны. В переднем углу — божница с иконой Казанской Божией Матери, украшенной вышитым рушником. Рядом — портрет Гагарина в рамке, вырезки из «Правды» и фотография сына, погибшего на войне.
Печь — сердце дома. В ней хозяюшки пекли хлеб, варили щи, зимой иногда спала на ней Марфа Петровна а, летом — кот Васька. Любили устраивать на печи укромный уголок сыновья Николая и Тани – семилетний Денис и пятилетний Дима.
Возле окна стоял стол, покрытый клеёнкой с цветочным узором. На нём — самовар, жестяная сахарница с щипцами, банка с заваркой. По вечерам обитатели дома здесь пили чай с вареньем из крыжовника, обсуждали последние колхозные новости.
Таня впервые увидела Николая на сенокосе. Он приехал в колхоз Рассвет по распределению после сельхозтехникума — высокий, загорелый, с насмешливыми глазами. Когда он, скинув рубаху, взялся за косу, девушки захихикали, а Таня покраснела и отвернулась.
— Танюха, неужто тебе новенький парень глянулся? — хихикнула соседка Шура.
— Да ну тебя, — фыркнула Таня, но украдкой снова посмотрела в его сторону.
Как-то вечером Таня пошла полоскать бельё на речку. Николай сидел на берегу с удочкой.
— Ты меня боишься? — неожиданно спросил он, не поднимая головы. — Со всеми девками болтаешь, а со мной — ни слова.
— А чего говорить-то? — Таня чуть не уронила наволочку в воду. — Ты ж городской, образованный. Куда мне до тебя?
Он рассмеялся:
— Да я из деревни под Брянском. У нас коров доил с восьми лет.
И вдруг встал, подошёл ближе.
— Ты красивая, Таня. Нравишься ты мне.
Она так растерялась, что наволочку всё-таки выронила.
- Ой! – вскрикнула она. – Мамка ругаться будет, что добро я проворонила.
- Ничего, сейчас достану я твоё добро, - парень решительно скинул с себя майку.
- Ты гляди – вода в реке холодная даже в самый жаркий день.
- А я не боюсь холода! – весело крикнул Коля и нырнул в воду.
Через несколько минут Коле удалось найти наволочку, которую уронила Таня. Благо, она зацепилась за корягу и её не отнесло течением.
Коля вышел на берег, мокрый, продрогший.
- Спасибо, - тихо сказала Таня, беря наволочку из его рук. – Тебе бы сейчас чаю горячего попить, чтобы согреться.
- Напоишь меня чайком?
- У меня мамка дома… - окончательно растерялась девушка.
- А что твоя мамка – кусается что ли?
- И что я ей скажу?
- Правду! Всегда нужно говорить правду! – гордо вытянул подбородок парень.
- Ну, хорошо… - пожала плечами Таня. – Сейчас две вещи дополощу и пойдём.
После того, как Таня справилась со своей работой, Коля легко подхватил таз с бельём, и они пошли полем в сторону её дома.
Марфа Петровна сразу поняла, что дочь «заболела» этим приезжим.
— Нечего тебе с ним крутиться, — сказала она резко, когда Таня после чаепития проводила гостя до калитки. — Он не нашего роду.
— Почему?! — взорвалась Таня.
— Потому что он здесь не останется. Поработает несколько лет — и уедет. А ты тут с разбитым сердцем горевать по нему будешь.
Но Таня не слушала мать.
С Колей они стали встречаться тайком:
— У старого амбара, после заката, — шепнул Николай, «случайно» задев её руку в очереди за хлебом.
Таня чуть заметно кивнула, едва сдерживая улыбку.
Амбар давно не использовали. В щели между брёвнами пробивался лунный свет, пахло сеном и пылью.
— Что мы с тобой делать-то дальше будем, Коленька? — тихо спросила Таня.
— Как что? Жениться! — воскликнул он.
Осенью Николай получил письмо, соседка из его родной деревни написала, что бабушка, которая воспитывала Колю с малых лет, стала совсем плоха здоровьем и ей нужен уход. Коле всеми правдами и неправдами удалось договориться о переводе по работе в родную деревню.
— Поедем со мной, — умолял он Таню, сжимая её руки.
— Я не знаю, боязно мне так далеко уезжать… — она смотрела на него со слезами.
— Многие люди строят своё счастье не там, где родились…
Марфа Петровна, узнав, просто сказала:
— Выбирай сама. Только свадьбу сначала сыграйте. Сожительствовать я тебе не позволю – стыд и позор!
Таня мучительно думала несколько дней и… не поехала. Тем более, Коля о свадьбе больше не говорил, а сама она не решалась спросить.
Прошёл год. Таня, заметно похудевшая и молчаливая, выходила с фермы, когда увидела знакомую фигуру у калитки.
— Бабушка умерла… Я вернулся, — сказал Николай. В руках у него был потрёпанный чемодан и букет полевых цветов.
— Мне жаль… — прошептала Таня. – Жаль, что твоя бабушка умерла… - уточнила она.
— А я тебя каждый день вспоминал, письма твои перечитывал много-много раз.
- И я твои тоже перечитывала, - смущённо призналась девушка.
Марфа Петровна, стоявшая у окна, тяжко вздохнула и пошла ставить самовар. А через несколько дней всё село гудело: свадьба намечается!
Перед росписью в ЗАГСе для молодых провели обряд – так старшие жители села настояли. Для начала обвязали их руки вышитым рушником – «чтоб не распутались», потом дали откусить от одного куска каравая – «чтобы не спорили, кто главный». И, наконец, обсыпали пшеном – «на плодовитость».
Тут подъехал председатель колхоза и рявкнул:
— Бабы! Опять вы тут суеверия свои разводите?!
— Не суеверия это, а традиции! – парировали селянки.