Он не ехал. Он проваливался сквозь ночь. Дорога была не спасением, а бесконечным, черным пищеводом, который засасывал его все глубже. Металлическая коробка машины, его тюрьма и его кокон, неслась вперед, но сам Игорь летел назад, в прошлое, в ту самую залитую дождем веранду. Дворники с отчаянным визгом скребли по стеклу, пытаясь стереть два лица, отпечатавшиеся на сетчатке. Лицо Алисы, прекрасное и страшное в своем холодном триумфе. И лицо Натальи, сломанное, мокрое от слез и дождя, лицо предательницы, которая жалела не жертву, а саму себя.
«Михаил Ковалев… тебе о чем-нибудь говорит?»
Голос Алисы. Он не звучал, он вибрировал прямо в черепной коробке. Спокойный. Взвешенный. Окончательный. Игорь резко вывернул руль, едва не зацепив отбойник. Машину занесло на мокром асфальте, и на одну жуткую, звенящую секунду он увидел мир вращающимся — огни, тьма, огни, тьма. Когда машина, наконец, замерла на обочине, он сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Его била дрожь. Не от страха смерти. А от внезапного, оглушительного осознания, что он уже мертв. Умер там, на веранде. А за рулем сидит только оболочка.
Он доехал до первого мотеля, чья вывеска, мигая, обещала «ОТДЫХ». Ложь. Здесь не было отдыха. Комната, пропахшая въевшимся дымом, отчаянием и хлоркой, стала его склепом. Он рухнул на кровать, на скрипучий матрас, покрытый скользким синтетическим покрывалом. Тишина. Не та благородная, выверенная тишина его дома, где каждый предмет знал свое место. Эта тишина была грязной, вязкой, она была набита гулом дешевого холодильника и криками из телевизора в соседней комнате. Он смотрел в потолок, на карту из бурых разводов, и видел там свою жизнь. Вот он, молодой и амбициозный, отталкивает Мишу от чертежного стола. Вот он пожимает руку инвестору, строя свою империю на украденных идеях. А вот он, недавний, смотрит с обожанием на Алису, и вся эта линия ведет к этому уродливому, гнилому пятну в углу.
Он пил виски из пластиковой бутылки, купленной на заправке. Тепло не согревало. Оно лишь подчеркивало внутренний лед. Дни слились. Он не отвечал на звонки, задернув шторы и отгородившись от мира. Время от времени он проваливался в тяжелый, липкий сон, где ему снился их с Мишей первый офис в полуподвале. Ему снился запах дешевого кофе и ватмана. Во сне Миша был жив, он смеялся, показывал Игорю какой-то новый эскиз, и Игорь во сне смеялся вместе с ним, а потом просыпался в холодном поту, и вкус этого смеха превращался во рту во вкус пепла.
Однажды, в полубреду, ему показалось, что в единственном кресле в углу комнаты кто-то сидит. Он сел на кровати, сердце колотилось. Силуэт. Мужской. Он не видел лица, но знал, кто это. Призрак не из прошлого. Призрак из него самого. Он сидел и молча смотрел на Игоря. Не осуждал. Просто смотрел. И этот молчаливый взгляд был страшнее любых обвинений. Игорь закричал, и видение растворилось. Осталось только пустое, продавленное кресло.
В один из дней он включил телефон. Десятки пропущенных. Он набрал ее номер. Не Алисы. Натальи.
Они встретились в безликом сетевом кафе. Место без истории, идеальное для того, чтобы закончить свою. Она постарела на десять лет. Серое лицо, потухшие глаза. Она долго мешала остывший кофе, боясь начать.
— Зачем, Наташа? — его голос был хриплым от долгого молчания. — Зачем так… изощренно?
— Потому что иначе ты бы не понял, — она наконец подняла на него глаза. — Если бы мы просто развелись, ты бы погоревал и нашел себе новую красивую жену, новый красивый дом. Ты бы не изменился. А она… Алиса… она хотела, чтобы ты посмотрел в зеркало. Чтобы ты увидел не успешного мужчину, а того, кем ты стал много лет назад. Чтобы ты почувствовал то же, что и Миша — когда весь твой мир, построенный на доверии, рушится в один миг.
— А ты? — спросил он. — Тебе нравилось смотреть?
Слеза медленно поползла по ее щеке.
— Каждая минута была пыткой. Я видела, как ты смотришь на нее… и ненавидела тебя за это. И ненавидела себя за то, что позволяю этому происходить. И ненавидела ее за то, что она это делает. Я была в аду, Игорь. Но я считала, что заслужила его. Вместе с тобой.
— А любовь? — спросил он, задавая последний, самый бессмысленный вопрос.
— Она была. И это самое страшное, — прошептала она. — Потому что я предала не только тебя. Я предала и ее.
Он встал и ушел. Он больше не чувствовал к ней ничего. Ни злости, ни жалости. Она была просто еще одним обломком в его разрушенном мире.
Его империя рассыпалась так же быстро, как и его жизнь. Он не боролся. Он отдал свой бизнес почти за бесценок, лишь бы поскорее со всем покончить. Он зашел в свой бывший офис в последний раз, чтобы забрать личные вещи из ящика стола. Его бывшие сотрудники отводили глаза. На двери его кабинета уже висела новая табличка с чужим именем. Он вышел на улицу, неся маленькую картонную коробку — все, что осталось от его великой «Геометрии».
Теперь он жил на окраине, в квартире с видом на кирпичную стену. Он много ходил пешком. Бесцельно. Он стал частью городского пейзажа, невидимым человеком. Он наблюдал за жизнью, которая кипела вокруг, но к которой он не имел никакого отношения. Он видел, как люди любят, ссорятся, работают, устают. Он смотрел на все это с холодным любопытством энтомолога.
Однажды он увидел ее. Алису. Она шла по другой стороне улицы. Она была не одна. С ней был мужчина, а в коляске сидел ребенок. Она смеялась, поправляя шапочку на голове малыша. Она выглядела… нормально. Почти заурядно. Никакой дьявольской ауры, никакого пламени мести в глазах. Просто женщина. С мужем. С ребенком. Живущая свою жизнь. Его борьба была для нее лишь эпизодом, главой, которую она закончила и закрыла. А для него она стала всей книгой.
Он спрятался за газетным киоском, пока они не прошли. Он смотрел им вслед, и в груди было тихо и пусто.
Тем же вечером он оказался в круглосуточной забегаловке у вокзала. Сидел за липким столиком у окна. Заказал черный кофе. Он смотрел на свое отражение, наложенное на огни ночного города. Он видел уставшего, седеющего мужчину средних лет. Не героя. Не злодея. Не жертву. Просто человека. Человека, который когда-то давно совершил подлость, чтобы построить красивую жизнь, и которому судьба, в конце концов, выставила счет. С огромными процентами.
Он медленно поднес чашку к губам. Кофе был горьким, обжигающим. И этот вкус был единственной правдой, единственной настоящей вещью, которая у него осталась. Он сделал еще один глоток. За окном проехал поезд, унося людей в другие города, в другие жизни. А он сидел. И пил свой горький кофе. И впереди не было ничего, кроме этой горечи. И этой ночи. И следующего такого же дня.
Новый рассказ