Михайловна проснулась от настойчивого писка будильника. Поморщилась от резкого звука и шмякнула на ощупь по кнопке. Затем резко выдохнула, моложаво вскочила с кровати и довольно крякнула сама с собой.
И не скажешь, что пятьдесят шесть. «Я еще и-го-го!» — подумала она, но тут же скрючилась от резкой боли: камни в поджелудочной напомнили о себе.
Полпятого. Ночь на дворе, из приоткрытого окна тянет осенней прохладой и немного сыростью. Но она знала, что этот запах — не с улицы. За тридцать лет, что она жила в этом обшарпанном довоенном доме, он пропитал все вещи, еду, да что говорить, жизнь. И она никак не могла к нему привыкнуть.
Каждое ее утро шло по одному и тому же сценарию. Сначала радостное полуспортивное пробуждение и надежда на то, что сегодня будет легче, чем вчера. А потом этот запах, приземлявший все смелые планы.
Но размышлять об этом было некогда. Уже через час ей надо будет приступить к уборке двора, а до этого обязательно приготовить Леве плотный завтрак: он возвращался с ночной смены.
Вообще-то, сыновей у нее двое. Старший, Николай, давно обзавелся семьей и переехал в соседний город. Видели они его нечасто.
Спроси Михайловну, какого сына любит больше, и она, конечно же, возмутится, всплеснет руками и с матерком начнет вас убеждать, что оба пацана ей дороги. Но на самом-то деле все — и сыновья тоже — знали ответ. Не зря Лева в свои двадцать пять еще жил с матерью, не зря каждый вечер перед началом его смены они тратили на игру в «Когда уже съедешь от мамки? Никогда». А ведь сын не был мямлей, не прятался за ее юбкой, но в то же время всегда был отдушиной. Главным призом в ее тяжелой жизни, которую рождение младшего разделило на «до» и «после».
И не только потому, что в итоге она осталась с двумя парнями на руках, без работы и крыши над головой. Как она говорила: «Был муж — объелся груш и добавил, что не дюж».
Не только потому, что пришлось возвращаться в дом к больной,плохо ходившей матери с не самым легким характером. И уже через полгода после Левиного рождения выйти на каторжную работу в гранитной мастерской. По колено в воде, в скрюченном положении, двенадцать часов в сутки обрабатывать каменные булдыжки, а бывало, и таскать их на себе.
Не потому, что после, согнувшись в три погибели от того, что много часов простояла в одном положении, бежала к своим малышам, к недовольной матери — кормить, стирать, готовить, учить уроки.
А потому, что каждый день, засыпая, она могла обнять своих мальчиков. Размещались все трое на старом пружинистом диване. И, когда она поворачивалась на свой любимый правый бок, Лева буквально душил ее спину в объятьях. Как маленький мишка-коала, которого мама носит на загривке. Как ласковый котенок, который может всю ночь пролежать в одном положении, только бы мама отдохнула. Это Лева, встречая с работы, цепко хватал ее закоченевшие кисти и тер их, пытаясь вылечить мамины больные пальцы.
Когда дело дошло до садика, он не плакал. Но болел так сильно, что врачи только разводили руками: откуда такой хилый взялся в их закаленной пролетарской семье? Ходил за мамой хвостом на работу, сидел, свернувшись калачиком в углу мастерской, пытался даже чем-то помочь. Ту работу, правда, тоже пришлось оставить: не могла она все время таскать туда больного ребенка. Так и началась ее «карьера» уборщицы — она устроилась в ночной бар. Теперь можно было днем сидеть с Левой, водить Колю в школу (мать к тому времени умерла), а ночью закрывать их в квартире на два замка и идти работать.
А спать когда? «На старости отосплюсь», — шутила Михайловна и спала урывками — часа три утром, потом столько же после обеда.
В школе ее хилый «младшенький» неожиданно прослыл задирой и троечником. Задевал самых отчаянных ребят, мог прицепиться даже к тем, кто постарше. Но бил «по понятиям» и никогда не трогал тех, кто слабее; из-за чего Михайловна смотрела на это сквозь пальцы и не вмешивалась в мальчишечьи разборки. Главное, что он не врал матери, и она это ценила. Только однажды надавала ему по ушам за то, что украл в школьной столовой булки через открытое на первом этаже окно. Не из-за голода — больше ради азарта, в чем сам же сознался матери. Но воровство — табу, а что сказал — молодец.
Пусть не каждый день он делал уроки, но зато всегда помогал ей по дому, а когда приходил из школы — заваривал всем крепкий сладкий чай, и они втроем могли провести за разговорами не один час. Коля тоже любил эти посиделки, но никогда не был так откровенен и порой предпочитал их компании дворовых друзей. Лева же мог часами болтать с ней обо всем на свете, а еще любил и умел внимательно слушать мать и даже мог дать ей совет.
И, когда он вырос, мало что изменилось в этом ритуале. Часто в их доме стали появляться девчонки — сначала из школы, потом из техникума, а затем и с его временных работ. И Михайловна деликатно уходила по делам к соседке, иногда не на один час. Но она знала, что на следующий день сын обязательно найдет время и для нее. И вечером ее будет ждать вкусный чай с долгими разговорами и плиткой шоколада. Угощение они смаковали не один час, а потом могли долго уступать друг другу последний кусочек — Лева двигал его к кружке матери, а Михайловна возвращала сыну. Пока после долгих споров они не делили кусочек поровну. Иногда такие беседы затягивались до трех-четырех часов утра — особенно,если Лева влюблялся. Часто Михайловна шла на работу, вовсе не ложась спать. Уже несколько лет она трудилась дворником в окрестных дворах. Через пару часов возвращалась домой прикорнуть, если позволяла погода. (Не было, например, сильного снега). И там, на столике у кровати, обнаруживала те самые полквадратика шоколада, которые они накануне так долго делили с сыном.
После техникума Лева сменил несколько мест — был охранником и даже продавцом, но в их небольшом городе было сложно найти работу по специальности и тем более с официальным оформлением. Пока ему, наконец, не улыбнулась удача. Чуть больше месяца назад на одном из заводов освободилось место по его специальности, и сына взяли туда на испытательный срок. Все бы неплохо, вот только теперь он работал в ночь. Она же долго ворочалась в кровати, вслушиваясь в необычные звуки опустевшего дома. Да к тому же давали о себе знать старые болезни — сорванная спина, больная поджелудочная, ноющие в непогоду суставы. Не раз они спорили о том, что пора бы ей оставить работу — тем более что у нее даже не было официального оформления, но, по большому счету, оба знали, что пока не могут себе это позволить.
Вот и в этот день, быстро умывшись, она спешила приготовить вкусную лапшу к его возвращению — все же для него это не завтрак, а ужин. Сварит и завернет кастрюлю в газету и старую шубу, а сама пойдет убирать двор. Через несколько часов, когда закончит, сын как раз вернется с работы. И они, как в старые добрые времена, будут сидеть на кухне, делясь впечатлениями. Он — немного заторможенно после ночной смены; она — с беспокойством вглядываясь в следы усталости на его лице.
Неожиданно у нее зазвонил телефон. Михайловна вздрогнула от недоброго предчувствия и суетливо стала искать трубку где-то в недрах своей большой сумки. Вот уж чего она не ждала! Лева не мог ей позвонить просто потому, что в цех с телефоном не пускали; Коля в это время спал, а потому не было никаких объективных причин для этого странного звонка. Михайловна чертыхнулась, все еще шаря внутри сумки дрожащими руками. Звонок прекратился, но после секундной паузы зазвучал снова. Она наконец выудила телефон из бокового кармана, взглянула на экран и почувствовала, как сердце ухнуло далеко под желудок. Лева!
«Да... сынок?» — неуверенно произнесла Михайловна. («Что случилось? Жив? Авария на работе? Давление? А ты вообще где?» — пронесся в голове ворох мыслей.) Но вслух она не могла выдавить ни слова.
«Ма-ам? — с какой-то странной интонацией ответил Лева. — Мам, пожалуйста, выгляни в окно!»
Михайловна в недоумении подошла к подоконнику, готовая ко всему, крепко сжимая телефон в руке. («По крайней мере, жив!» — пронеслось в голове.)
А за окном… Там, прямо посреди двора, с довольной, будто пьяной улыбкой стоял совершенно трезвый сын. С ее метлой в руке. К той был привязан нелепый розовый бант.
А на асфальте крупными буквами из мокрых осенних листьев было выложено «ТЫ УВОЛЕНА!»
Она сначала подумала, что ей померещилось это в утренних сумерках.
«Что за шутки? — охнула Михайловна. — Лева, ты что, напился? Ты почему не на работе?»
«Мам, я сегодня выходной! И ты тоже. И навсегда, — звенящим от возбуждения и удовольствия голосом выпалил сын. — Меня в штат взяли! Вчера! И там через два месяца освободится должность в другом цеху, с отличными условиями, и меня берут! Если, конечно, не накосячу. Но ты же знаешь, что нет! У меня теперь сутки через трое работа, и сегодня я выходной. Не сказал тебе, хотел сделать сюрприз. Объяснил твоему шефу ситуацию, он попросил отработать два дня, так что я за тебя вышел! Ты уволена, мам! Уволена в нормальную жизнь!»
«А… а как же так? — недоуменно спросила Михайловна. — Что же я буду делать?» — «Мам… Лечи поджелудочную. Сажай цветы на даче, если хочешь! Читай свои любимые книжки! Живи, мам, но не убивайся, прошу тебя! Ты у нас с Колей одна! Он, кстати, в гости приедет, у него Вика беременная, скоро быть тебе бабушкой. Ты нужна нам здоровая, мам! А? Ты чего молчишь? Прости, что не спросил, хотел сюрприз сделать. Но… Мам, я сейчас спрашиваю. Мне двадцать пять лет, я здоровый мужик, можно, мам, я теперь поработаю за тебя? А ты … если хочешь… Ты найдешь работу, но так, чтобы ради жизни, а не ради куска хлеба, а? Ну что ты молчишь?»
У Михайловны перехватило дыхание. Она чувствовала, как слезы крупными каплями стекают по щекам и щекочут подбородок. Это же видел и Лева, и глаза у него тоже были на мокром месте.
Она вздохнула. «Конечно, сынок. Как скажешь. Ты же у нас теперь главный». — «Мы с тобой оба, мам, главные. Я — в работе, а ты — в своей жизни!» И, помолчав, добавил: «А что на ужин у нас?»
«Л-л-л… лапша», — все еще потрясенно пробормотала Михайловна. «О, здорово! А я шоколадку купил! Чай пить будем?»
p.s. Все мои рассказы собраны в сборнике «Маячки»: он представлен в электронном и аудиоформате, а также в виде классической, "бумажной" книги (смотрите также здесь).