Лесоповал. Холодный, продуваемый ветром склон. Ели, как молчаливые великаны, одна за другой падали под пилами. А потом — крик.
Марина не успела отпрыгнуть. Старая ель, подрубленная неверно, рухнула ей на грудь.
Хруст костей, горячая волна боли, и всё — только небо над головой, синее-синее, и чей-то испуганный голос:
«Держись! Сейчас вытащим!»
Дочка, Аленка, пяти лет от роду, сидела рядом на мокром мху.
Она не понимала, почему мама лежит так странно, почему не обнимает её, не шепчет:
«Всё хорошо, рыбка».
Вместо этого — хрип, алые пузыри на губах и странный, стеклянный взгляд.
— Мам, вставай, — трясла она её за руку, но рука была тяжелой, чужой.
Лесорубы метались, кто-то звонил в «скорую», но знал — не успеть. Марина смотрела на дочь, пыталась улыбнуться, но вместо улыбки выдавила лишь:
— Лю… лю…
И затихла.
Аленка ждала. Сначала минуту, потом час. Потом приехали чужие дяди, завернули маму в чёрный мешок.
Девочка ревела, цеплялась, но её оттащили.
Её забрала бабушка, старая, больная, едва сводившая концы с концами. Денег не хватало, пенсия — копейки. Аленка росла тихой, пугливой.
Часто сидела у окна, ждала, что мама вот-вот войдёт в дверь. Но дверь открывалась только ветром.
Когда Марину придавило елкой, мужа рядом не было. Он давно исчез — ещё когда Аленке не было и трёх.
Сначала говорил, что уезжает на заработки. Потом присылал немного денег, скупые SMS: «Скоро вернусь». А потом — тишина.
Марина узнала, что он нашёл другую. Молодую, без ребёнка. Говорили, он с ней в город уехал, на стройку. Звонить перестал.
А когда Марина погибла — даже на похороны не приехал.
Бабушка (мать Марины) пыталась его разыскать. Дозвонилась только через год.
— Ты где?! Твоя дочь одна!
— Да какая теперь моя?! — хрипел он в трубку, явно пьяный.
— Мамка её воспитывала, пусть теперь родня и возится.
И бросил.
Позже Аленка, уже в детдоме, случайно услышала, как соцработница говорила по телефону:
— Нет, отец официально отказался. Говорит, «не моя кровь».
Хотя анализ опроверг… Ну, знаете, как бывает — просто сдал ребёнка, как вещь.
И если бы он остался — возможно, Аленкина жизнь сложилась бы иначе.
Тяжелая жизнь в детдоме, частые побеги, улица, мужчины, которые «приглядывали» за ней.
А однажды зимой её нашли в сугробе — замерзшую, с синими губами и сжатыми в кулачки ладонями.
Будто до последнего пыталась ухватиться за мамину руку.
А лес, холодный и безмолвный, лишь шелестел иглами над безымянной могилой Марины.
Иногда самые страшные монстры — не в сказках, а в реальности.
И у них — человеческие лица.