— Опять эта тетка, что ли? – с досадой выдохнула Рита.
Едва успела прильнуть к чашке с обжигающим чаем… Пришлось оставить блаженное тепло и, пригладив непокорные пряди пшеничных волос, плестись к двери. На пороге, как и ожидалось, красовалась тетя Зоя Павловна, вечная блондинка в свои пятьдесят пять, с вызывающе алыми губами, подведенными тонкой нитью, и неизменной маской снисходительного превосходства.
— Риточка! – воскликнула она, протискиваясь в прихожую без всякого приглашения. – Ну, как тут моя птичка поживает? Замоталась совсем в своей работе, бедная! На звонки отвечать некогда.
Рита с трудом удержала колкость, готовую сорваться с губ. Сил выслушивать нескончаемый поток нравоучений просто не осталось.
— Здравствуй, тетя Зоя, – сквозь натянутую улыбку процедила она. – Ты, как всегда, нежданно-негаданно.
— А чего предупреждать-то? — Зоя Павловна, словно ураган, уже сбросила туфли и, хозяйским вихрем ворвавшись на кухню, распахнула дверцу холодильника. — Мы ж родня! О, у тебя тортик есть? Доставай, неси к чаю.
Рита устало вздохнула. Торт, словно маленькое солнце, был куплен для мужа – тихий праздник годовщины их знакомства. Но спорить с тетей было все равно что пытаться остановить реку: Зоя Павловна знала абсолютно все. Как жить, с кем водить дружбу, где найти хлеб насущный и даже что должно оказаться в тарелке на завтрак. А уж тема тридцатидвухлетней женщины, чей дом не оглашается детским смехом… тут у Зои Павловны открывался бездонный колодец наставлений.
— Чай как раз поспел, — Рита, смирившись, достала еще одну чашку, мысленно прощаясь с островком тишины.
— Ох, и высушилась ты, Ритка! — Зоя Павловна окинула племянницу взглядом цепкого ястреба. — Все твоя работа проклятая. Говорила я тебе, иди бухгалтером, как я. Там тишь да гладь, да божья благодать.
Рита лишь покорно кивнула, понимая, что любые слова – как горох о стену. Да и не до споров сейчас. Вчера, словно гром среди ясного неба, в компании объявили о сокращении, и она, несмотря на все заслуги, пала жертвой безжалостной машины. "Не вписалась в новую концепцию", – сухо бросили ей на прощание. Но Зое Павловне знать об этом было необязательно, иначе поток "ценных" советов грозил превратиться в Ниагарский водопад.
— А у вас-то с Костей как? Все ладно? — Зоя Павловна, не церемонясь, отрезала себе кусок торта величиной с пол-ладони. — Что-то муженек твой совсем скис. Раньше хоть здоровался как человек, а сейчас буркнет что-то себе под нос, и был таков.
— У нас всё прекрасно, — отрезала Рита, голос дрожал на грани срыва. — Просто у него много работы.
— Ну-ну, — Зоя Павловна ехидно скривила губы. — Много работы бывает, когда мужик деньги в дом лопатой гребет. А твой что? Всё в своих компьютерах зарылся. Настоящий мужик должен…
В прихожей лязгнул замок, и в квартиру вошел Костя. Рита едва заметно выдохнула, словно утопающий, увидевший спасательный круг. Может, он сможет обуздать неуемную энергию Зои Павловны? Но надежда растаяла, как дым, когда тетка провозгласила:
— О, легок на помине! Костенька, иди к нам чайку попить!
На лице мужа мелькнула тень растерянности, но он быстро взял себя в руки и, машинально одернув рубашку, прошел на кухню.
— Здравствуйте, тетя Зоя, — пробормотал он, натянуто улыбаясь и мимолетно коснувшись плеча жены. — Очень рад вас видеть! Жаль, что сегодня пришлось взять работу на дом, не смогу долго составить вам компанию.
Рита выдавила улыбку, скрывая разочарование. Тетка явно не собиралась уходить, и поддержка мужа была бы сейчас как нельзя кстати. Визиты Зои Павловны никогда не приносили радости, но приходилось терпеть. Как ни крути, она родня. Других близких у Риты почти не осталось, если не считать двоюродного брата, который уехал в Новую Зеландию и звонил только по большим праздникам.
Зоя Павловна уже нашла новую цель для своих нравоучений:
— Костя, вот объясни мне, когда вы уже о детях подумаете? Ритке скоро тридцать пять, а вы всё в игрушки играете!
Рита почувствовала, как внутри всё оборвалось. Вопрос о детях был для них с Костей болезненной, кровоточащей раной. Три года надежд и разочарований, о которых тетке знать совсем не обязательно, да и никому не обязательно.
— Ты ж не против, если я тут у вас чаек попью? — спросила Зоя Павловна, щедро намазывая варенье на третий ломоть хлеба.
Она, кажется, совсем не замечала, как ранит племянницу своими бестактными словами.
— А то меня эта диета совсем измучила. Врач сказал, никаких сладостей, представляешь? Но немножко-то можно, правда?
Рита молча кивнула, украдкой взглянув на часы. Тетка явилась около семи, а сейчас уже почти восемь. Вскоре Костя деликатно ускользнул в спальню, сославшись на срочный отчет, хотя Рита прекрасно знала, что он просто сбежал, не выдержав этого нескончаемого щебетания.
— Ну так когда детей-то планируете? — Зоя Павловна вновь затянула свою излюбленную пластинку. — Чего тянуть кота за хвост? Я вот в твоем возрасте уже с двумя управилась.
— Тетя Зоя, — Рита выдохнула с трудом, сплетая пальцы в отчаянном узле под столом, — мы с Костей сами разберемся. Честное слово.
— А с работой-то что? Все в своих менеджерах прозябаешь? — не унималась тетка, щедро плеская себе чай в чашку с цветочками. — Говорила ведь, иди ко мне в контору. Я бы тебя пристроила. Зарплата, конечно, не ахти, зато стабильность. И начальство — люди как люди.
Рита поморщилась, словно от зубной боли, вспомнив, как пару месяцев назад эта же тетка, восседая на этом же стуле, живописала змеиный клубок сплетен и интриг, свивший гнездо в ее «стабильной» конторе, и особо ядовитого начальника. Память у Зои Павловны была избирательной, как у старой радиолы, ловящей лишь отдельные обрывки волн.
— У меня все прекрасно на работе, — соврала Рита, стараясь смотреть прямо в глаза неугомонной родственнице.
— А чего глаза красные, будто неделю не спала? — Зоя Павловна прищурилась, словно высматривая крамолу. — Опять до полуночи сидела? Так и до инфаркта рукой подать. Вон Верка из соседнего подъезда тоже все пахала-пахала, а потом — бац! И инсульт аккурат в сорок лет.
Рита резко вскочила, намереваясь заварить свежий чай, но истинной причиной этого внезапного порыва было отчаянное желание чем-то занять руки, иначе те неминуемо потянулись бы к горлу тетки, требуя немедленного прекращения этого словесного потока.
Она стойко выдерживала эти еженедельные визиты уже почти полгода, с тех пор как тетка, овдовев в очередной раз, осела в комнате в соседнем районе. Раньше она прозябала в дачном захолустье и наведывалась раз в год, по случаю дня рождения, что было, в принципе, сносно. Но теперь Зоя Павловна, словно вышедшая из спячки медведица, жаждала наверстать упущенное и являлась без предупреждения, как стихийное бедствие, в любое время суток.
— Что за муж у тебя такой тихий, будто воды в рот набрал? — продолжала тетка, яростно терзая кусок торта, словно вымещая на нем все свои обиды. — Не пьет, не курит, не гуляет. Не иначе как прикидывается. Ты его проверяла? Может, у него на стороне кто завёлся? Вон у Зинки муж тоже паинькой был, а потом выяснилось, что у него вторая семья, да еще и с детьми.
Рита почувствовала, как внутри поднимается волна ярости, готовая снести все на своем пути, но усилием воли сдержала ее. Костя действительно был тихим, спокойным, но это не делало его ненадежным. Просто он избегал пустых конфликтов и берег нервы, свои и чужие. Зато умел внимательно слушать, искренне поддерживать и всегда стоял за нее горой, пусть и без громогласных речей и театральных жестов.
— Тётя Зоя, — Рита осторожно опустила чайник на подставку, — у нас правда всё хорошо. И с Костей, и с работой, да и вообще… как по маслу.
— Ага, конечно, — Зоя Павловна отмахнулась, словно от назойливой мухи. — Все вы так поёте, пока ко мне не приползёте, слёзы лить. У меня глаз наметан, опыт богатый, трех мужей в землю уложила, чай не лаптем щи хлебаю.
"Скорее, в том, как в могилу свести", – мысленно огрызнулась Рита, стараясь удержать ядовитый комментарий в плену сознания.
Вслух лишь кивнула и натянула привычную, дежурную улыбку. Про себя же принялась шептать заученную мантру: "Надо терпеть, это же родня". Слова звучали, словно оберег, спасающий от потока едкой «мудрости», готовой вот-вот излиться из уст неугомонной тётки.
— А помнишь, как я тебе в детстве платья свои перешивала? — внезапно сменила курс Зоя Павловна. — Ты такая рада была, аж светилась вся. Сейчас, небось, только о шмотках и думаешь? Все вы, молодые, как под копирку.
Рита с трудом припомнила один-единственный сарафан, доставшийся ей от тётки по великой милости. Выцветший, застиранный до дыр, он был настолько жалок, что мама запретила его надевать даже дома. Но Зоя Павловна словно гордилась этим щедрым даром, преподнося его как царское приданое при каждом удобном случае.
Часы безжалостно отсчитывали девять вечера. Рита устало потерла глаза, ощущая песок под веками. День выдался чудовищным: утром её фактически выставили за дверь с работы, затем три часа ада в дорожной пробке, и теперь – этот словесный водопад нравоучений. Единственным желанием было, чтобы Зоя Павловна растворилась в ночи, оставив её наедине с тишиной и покоем.
— Тётя Зоя, уже поздно, — проговорила она осторожно, словно ступая по тонкому льду. — Может, тебе?..
— Да какой там поздно! — отмахнулась Зоя Павловна, словно от назойливой мухи. — Ночь – она для задушевных бесед создана. Мне ж тебя когда видеть? Ты ведь совсем не заглядываешь, звонков от тебя – как снега летом.
Рита покорно вздохнула, чувствуя, как внутри нарастает легкое раздражение. Иногда ей казалось, что тётка намеков просто не понимает.
"Или делает вид, что не понимает?" – кольнула мысль.
Избавиться от Зои Павловны удалось лишь ближе к полуночи. Едва за дверью стих шум удаляющихся шагов, из комнаты робко выглянул Костя и с надеждой прошептал:
— Ушла?
— Да, ушла. Спасибо тебе за помощь, – отозвалась Рита с легкой, колкой иронией.
— Ты же знаешь, я не любитель этих разборок. Да и перед твоей теткой я робею, она такая… напористая. К тому же, если тебе самой в тягость её визиты, почему ты её просто не попросишь уйти?
— Родня всё-таки, – вздохнула Рита, чувствуя себя загнанной в угол. – Да и… побаиваюсь я её немного. Даже не представляю, что должно случиться, чтобы я решилась её выставить…
Рита покинула офис последней, с тихим щелчком прикрыв за собой стеклянную дверь, отмеченную холодным логотипом компании. Дверь, сквозь которую больше не заструится свет ее утреннего приветствия. Коробка с личными вещами, словно груз прожитых лет, ощутимо тянула руки, хотя в ней уместилось лишь эхо пятилетней жизни, заключенное в скромные габариты упаковки от сканера.
"Мы высоко ценим ваш вклад, но в свете новой структуры…" – слова директора, выгравированные равнодушием, болезненной занозой пульсировали в памяти.
На пороге здания Риту встретил колючий моросящий дождь. Опустив коробку на мокрый асфальт, она торопливо запахнула плащ, словно пытаясь защититься не только от непогоды, но и от обрушившегося на нее отчаяния. Слезы, героически сдерживаемые на протяжении всего дня, нашли выход, сливаясь с дождевыми каплями в горьком потоке.
Пять лет… Пять лет безупречной преданности, растворенных в переработках, в готовности сорваться по первому звонку в выходной, в воскрешении безнадежных проектов. И вот, финал – ее безжалостно отбросили, словно отыгранную карту.
Дорога домой казалась бесконечным лабиринтом мокрых улиц. Хлюпающие ботинки отсчитывали каждый шаг в такт нарастающему отчаянию, а картонная коробка, пропитавшись влагой, угрожающе расползалась в руках. Бездыханный телефон, предательски разрядившийся еще в офисе, лишил последней надежды вызвать такси. Как же она ненавидела этот день, этот дождь, эту проклятую работу…
Дверь квартиры распахнулась в объятия изнеможения. Единственным желанием было нырнуть под теплое одеяло, оборвать связь с миром, погрузившись в сон, – до утра, а лучше до понедельника. Костя вернется лишь через несколько дней, поглощенный гулом программистской конференции.
— Риточка, наконец-то! — голос тётки Зои Павловны, донесшийся из кухни, обрушился на Риту, словно ведро ледяной воды, окатив с головы до ног. — А я ключи у соседки взяла, тут уже час кукую, чаи гоняю.
Риту накрыло волной дурноты. Только не сегодня. Только не сейчас.
— Тёть Зой, я ужасно устала, — прошептала она, силясь придать голосу хоть каплю твёрдости. — Может, в другой раз?
— Да что ты, право слово, — тётка возникла в коридоре, вытирая руки цветастым кухонным полотенцем.
Эта маниакальная привычка разделять полотенца – для рук одно, для посуды другое – всегда выводила Риту из себя, но сейчас это казалось лишь мелкой досадной деталью на фоне надвигающейся катастрофы.
— Я пирожков напекла! Специально для вас с Костей. С пылу, с жару!
Собрав остатки сил, Рита протиснулась мимо тётки в коридор и замерла. В углу прихожей, словно немой укор, возвышался огромный чемодан. Не скромная сумка с гостинцами, не пакет с пирожками, а полноценный дорожный чемодан на колесиках, видавший виды курортов и перелётов.
— А это… что? — Рита кивнула на громоздкий багаж, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный комок.
— А, это! — Зоя Павловна махнула рукой, словно речь шла о забытом в прихожей зонтике. — Да я тебе как раз хотела рассказать! Такая история приключилась!
Словно в замедленной съемке, Рита сняла промокший от дождя плащ, повесила его на крючок и, пересилив себя, прошла на кухню. Поставила на пол коробку с неразобранными вещами и рухнула на стул, словно подкошенная. День и без того был скверным, но теперь, казалось, достиг апогея.
— Какая история? — спросила она мертвенно-бледным голосом, предчувствуя худшее.
— Да эта карга, хозяйка моя, — Зоя Павловна артистично всплеснула руками, — представляешь, выперла меня! Как котенка! Без всякого предупреждения! Я, конечно, пыталась ей втолковать, что так нельзя, что есть законы, в конце концов… Но она ни в какую! Собирай, говорит, шмотки и на выход! Змея подколодная!
Рита молча внимала, тщетно пытаясь уловить ускользающую суть. Кажется, Зою Павловну выдворили из ее съемного пристанища. Но какое отношение этот потрепанный чемодан в ее, Ритиной, прихожей имеет ко всему этому балагану?
— И что же ты предприняла? — спросила Рита, ощущая, как внутри зарождается ледяной комок предчувствия.
— Да что я могла, — Зоя Павловна презрительно фыркнула, — отсыпала ей пару комплиментов и ноги в руки. Может, и к лучшему. Конура была так себе, хозяйка, как цербер, над душой стояла, да и до метро пилить черт знает сколько. А ты же знаешь, как мои косточки шалят! Далеко мне теперь в тягость. А у вас тут благодать — остановка прямо под окнами.
Рита судорожно досчитала до десяти, моля про себя: «Пожалуйста, только не это… Пусть это окажется нелепой шуткой, пусть тетка сейчас схватит свой чемодан и исчезнет… В любом направлении, лишь бы прочь».
— Ты же не будешь возражать, если я пока у тебя перекантуюсь? — Зоя Павловна промурлыкала это с жизнерадостностью, словно речь шла о невинных посиделках на пару деньков. — Там у меня, знаешь ли, неурядицы… Временно, разумеется. Пока не подыщу себе новое гнездышко.
В голове у Риты что-то болезненно щелкнуло, и перед мысленным взором возникла зловещая картина того, как Зоя Павловна пускает корни в их с Костей квартире. Вспомнилась маниакальная привычка тетки подниматься ни свет ни заря, греметь кухонной утварью, пытать телевизор на запредельной громкости и, конечно же, непрестанно раздавать «ценные» советы. А затем это мимолетное «временно» и лукавое «пока» зловеще трансформируются в недели, а затем и месяцы нескончаемого кошмара.
*****
— Короче, пускайте жить, — жизнерадостно подытожила тетка, будто речь шла о покупке нового чайника, а не о кардинальной перемене в жизни племянницы.
Рита оторвала взгляд от своих невеселых мыслей. Зоя Павловна уже вовсю хозяйничала, ловко раскладывая на столе ароматные пирожки и попутно ворча о нерадивой хозяйке, не оценившей ее стараний. "Хорошо хоть, – причитала она, – у меня есть любимая Риточка, кровиночка, которая в беде не бросит."
— А что все-таки произошло? — робко спросила Рита, чувствуя, как нарастает тревога. — Почему хозяйка вас… попросила съехать?
— Да брось, ерунда какая, — отмахнулась Зоя Павловна, словно от назойливой мухи. — Просто я ей по-дружески указала, что уборка у нее – хуже некуда. И паркет, мол, шваброй изуродовала. А она в крик, дескать, я вечно критикую и соседей против нее настраиваю. Ну так ведь я ж как лучше хочу, правду-матку режу! А людям иногда полезно узнать, что о них думают, пусть и горькую.
Рита закрыла глаза. Все стало кристально ясно. Тетка и тут не смогла придержать свой неугомонный язык, а теперь, как коршун, кружит над их гнездом, мечтая в нем поселиться. И если она сейчас дрогнет, поддастся, Зоя Павловна пустит корни в их доме, врастет в него, как сорняк, и не выкорчевать ее будет потом никогда.
— Так что, можно? — Зоя Павловна уже вовсю орудовала на кухне, выуживая из шкафчика хрустальную вазочку, словно реликвию, принадлежащую ей по праву. — У вас тут места – завались! Я в гостиной, на диванчике прикорну, мышку тише буду, чтобы не мешать.
Что-то внутри Риты болезненно хрустнуло. Еще утром она держала в руках нити своей жизни: работа, стабильность, планы, сотканные в радужное полотно будущего. А сейчас все рассыпалось в прах. И если она позволит этой женщине войти в их жизнь, то потеряет последнее – тихую гавань, где можно укрыться от штормов внешнего мира, свой маленький, но такой важный островок спокойствия.
— Тетя Зоя, — Рита с трудом проглотила комок, вставший в горле, — мне кажется, это не самая удачная идея.
— Да брось ты эти глупости! — Зоя Павловна отмахнулась, словно от назойливой мухи. — Чего тут думать-то? Я же не на веки вечные. Недельку-другую. Ну, в крайнем случае, месяц. Пока не найду себе что-нибудь подходящее.
— Месяц? — Холодный пот выступил на лбу Риты. — Но у нас с Костей…
— А что Костя? — Тетка сверкнула глазами, в которых плясали коварные огоньки. — Думаешь, он против будет? Да он пикнуть не посмеет! Я его как облупленного знаю.
Вот в этом-то и заключалась вся соль проблемы. Костя действительно вряд ли возразит. Не потому, что ему в радость общество тетки, которую он, мягко говоря, недолюбливал, а потому что он был не способен говорить «нет», особенно когда на него давили. А Зоя Павловна в искусстве давления была настоящим виртуозом.
— У нас сейчас очень непростой период, — попыталась объяснить Рита, чувствуя, как почва уходит из-под ног, оставляя лишь зияющую пустоту. — Я только что потеряла работу, и мы…
— Что?! — Зоя Павловна плюхнулась на стул напротив, и в ее глазах вспыхнул нездоровый огонь любопытства, хищный и жадный. — Тебя уволили? А я так и знала! Говорила же тебе, не держись за эту шарашкину контору. Там одни проходимцы сидят.
— Это было не увольнение, а сокращение, — сухо поправила Рита, словно смакуя горечь этого слова. — Оптимизация штата, если угодно.
— Какая разница, милочка, — отмахнулась тетка. — Главное, теперь ты вольна, как птица в небе, можешь искать себе место под солнцем. Я вот со своей начальницей перемолвлюсь, у нас как раз местечко ассистента в бухгалтерии освободилось. Зарплата, конечно, не фонтан, но зато…
— Я не пойду в бухгалтерию, — резко отрезала Рита, и в голосе ее заскрежетала сталь. — Я, вообще-то, маркетолог.
— Ой, да брось ты эти глупости! — Зоя Павловна презрительно скривила губы. — Маркетолог! Что за профессия такая – пыль в глаза пускать? Каждый может бумажки перебирать да в интернете прохлаждаться.
Рита едва сдержала стон. Пять лет изнурительной учебы, десять лет опыта, сотни блистательных проектов, воплощенных в жизнь, – и все это, по мнению тетки, сводится к бессмысленному перекладыванию бумажек. Конечно, куда уж ей до высокого искусства балансировки дебета с кредитом.
— Тетя Зоя, — Рита сделала глубокий вдох, словно ныряя в ледяную воду, — я не думаю, что сейчас подходящее время для…
— Для чего это вдруг? — оборвала ее Зоя Павловна, и в голосе ее внезапно зазвучал металл. — Для того чтобы протянуть руку помощи родной кровиночке? Я же тебе не чужая! Или ты полагаешь, что твоей тетке пристало по задворкам ютиться? В моем-то преклонном возрасте?
Рита закрыла глаза, чувствуя, как на нее накатывает волна удушающей вины. Вот оно, началось. Тетка всегда так поступала: сначала давила на кровные узы, потом на жалость, а если и это не срабатывало, переходила к изощренным манипуляциям и обвинениям.
— Тебе совсем не обязательно скитаться, — как можно мягче проговорила Рита. — Есть гостиницы, хостелы…
— Хостелы?! — Зоя Павловна театрально схватилась за сердце, словно пораженная в самое сердце. — Ты предлагаешь мне, женщине в летах, коротать дни в притоне для бродяг? В обществе пьяниц и наркоманов?
— Там живут обычные люди, тетя, — устало возразила Рита. — И это всего лишь временное пристанище, пока ты не найдешь себе подходящую квартиру.
— У меня нет средств на гостиницы, — отрезала Зоя Павловна, и ее лицо исказила гримаса неподдельного страдания. — Ты же прекрасно знаешь, какие гроши мне платят на моей работе! А теперь еще и залог за новую квартиру вынь да положь.
Как будто у самой Риты деньги водились лопатой. Особенно сейчас, когда она оказалась на обочине жизни, без работы и средств к существованию.
— Может быть, тебе стоит обратиться к другим родственникам? — робко предложила Рита, надеясь на чудо.
— К ним-то? — Зоя Павловна презрительно фыркнула, словно отведав прокисшее молоко. — Да они меня и на порог не пустят. С некоторыми мы уже лет десять как не перемолвились и словом. Не родственники, а серпентарий, ей-богу. Ты у меня одна осталась, кровиночка моя, племяшка ненаглядная…
Стрелки часов неумолимо приближались к десяти вечера. Голова Риты раскалывалась от изнеможения и напряжения, она чувствовала себя загнанной в угол, словно затравленный зверь. Если она сейчас уступит, Зоя Павловна немедленно въедет в ее жизнь, обустроится с комфортом, и тогда начнется настоящий ад. А если откажет, тетка разразится оглушительным скандалом, сотрясая стены дома. Итог будет один и тот же – полное моральное истощение, но в первом случае растянутое во времени, а во втором – мгновенное и оглушительное.
— Мне нужно поговорить с Костей, — произнесла Рита, отчаянно тянув время, словно моля о мгновении передышки перед бурей.
— А о чем тут говорить-то? — Зоя Павловна, словно фокусник из рукава, извлекла из бездонной сумки домашние тапочки, предвещавшие незваное вторжение. — Родных в беде не бросают, он все поймет, как миленький.
Волна ярости, горячая и обжигающая, поднялась в Рите из самого нутра. Да кто она такая, эта тетка? Кто дал ей право врываться в ее жизнь без стука, критиковать ее работу, ее Костю, ее решения, словно они пыль на старом комоде? А теперь еще и переезжать на ПМЖ, снова без единого "разрешите"?
— Знаешь, меня вдруг сморило, — пробормотала Рита, поднимаясь из-за стола, словно сомнамбула. — Давай перенесем эту… беседу до утра?
— Да какая там беседа? — отмахнулась Зоя Павловна, уже целеустремленно двигаясь в гостиную, волоча за собой чемодан, словно якорь. — Тут все ясно, как божий день. Родня обязана держаться вместе.
Захлопнув за собой дверь спальни, Рита рухнула на кровать, обессиленная. Что теперь делать? Тетка явно вознамерилась окопаться здесь надолго. Может, позвонить Косте? Но что он сможет сделать оттуда, за тысячи километров?
Мобильный тихонько завибрировал. Сообщение от мужа:
«Как ты, солнышко? Все хорошо?»
Рита сглотнула комок, застрявший в горле. Что ему сказать? Что ее уволили? Что тетка Зоя десантировалась с чемоданом, полным надежд на бесплатное проживание? Что мир, который она так тщательно строила, вот-вот рухнет в бездну?
На дрожащих пальцах она набрала короткое: «Все нормально. Поговорим, когда вернешься». А потом, словно в бреду, добавила: «Люблю тебя». Потому что сейчас ей отчаянно нужно было, чтобы кто-то был на ее стороне. Кто-то, кто любит ее не за достижения, а просто так, за то, что она есть, и кто всегда подставит плечо, даже на расстоянии.
Утро вползло в квартиру серой, липкой тоской. Рита проснулась ни свет ни заря — в шесть утра — от грохота кухонной канонады. Звуки, доносящиеся из-за двери, резали по больному, словно осколки стекла. Лицо утонуло в подушке в тщетной попытке укрыться от накатывающей волны раздражения. Бессонная ночь оставила после себя лишь гудящую голову и песок в глазах. И словно этого было мало, реальность вчерашнего дня обрушилась со всей своей тяжестью: потерянная работа и внезапное явление тетки с неподъемным чемоданом.
— Риточка, ты уже встала? — Зоя Павловна, словно вихрь, ворвалась в спальню, не утруждая себя стуком. — Я тут завтрак состряпала. Яишенку с помидорчиками, как ты любишь.
Рита не припомнила ни одного случая, когда делилась с теткой своими кулинарными предпочтениями. К тому же по утрам ей вполне хватало чашки крепкого кофе.
— Тетя Зоя, — прохрипела она, — на часах только шесть утра.
— Кто рано встает, тому Бог подает! — бодро отрапортовала Зоя Павловна, усаживаясь на краешек кровати, продавив старый матрас. — А тебе и подавно нужно спозаранку подниматься. Работу искать. Вот, вспомнила, у моей бывшей соседки сынок юристом в какой-то конторе подвизается. Вроде как кого-то искали. Может, позвонить им?
— Я не юрист, — Рита села, растирая слипающиеся веки. — И работу буду искать самостоятельно.
— Ой, брось ты эти глупости! — Зоя Павловна отмахнулась от ее слов, словно от назойливой мухи. — Сейчас время такое… Какая разница, кем горбатиться? Главное, чтобы платили. А юрист — это солидно. Не то что эти твои… Эти… Как их там…
— Маркетологи? — с горьким сарказмом подсказала Рита.
— Точно! — тетка энергично закивала головой. — От них один убыток, только деньги на ветер.
Рита глубоко вдохнула, смиряя бурю, готовую вырваться наружу. Пытаться объяснить тетке что-либо о профессионализме, о призвании, о радости любимого дела — все равно что читать лекцию о квантовой механике морской свинке. Бессмысленно.
— Тетя Зоя, — Рита отбросила одеяло и встала с кровати, — вчера мы не договорили.
— О чем это? — Зоя Павловна уставилась на нее ничего не понимающим взглядом.
— О твоем переезде, — напомнила Рита, натягивая халат. — Я ведь просила, что хочу сначала обсудить это с Костей.
— Ах, это, — Зоя Павловна махнула рукой, словно отгоняя надоедливую мысль. — Да не переживай ты так, я уже все обустроила. Диван в гостиной раскладывается превосходно, места там хоть отбавляй. Я даже свой уголок себе организовала, картинку на стену повесила, свою любимую. Красота, с котятами.
Комок подкатил к горлу, словно ком земли, погребающий последние надежды. Тетка уже пустила корни в их квартире, увешав стены своими кричащими пейзажами. Рита чувствовала себя поверженной.
— Тетя Зоя, — попыталась она, выдавливая из себя хоть каплю твердости, — я не могу принимать решения без Кости. Это наш дом, общий.
— Костя не против, — отрезала Зоя Павловна, словно разрубая воздух топором. — Я ему еще с петухами позвонила. Он все понимает.
Рита застыла, словно ее окатили ледяной водой. Неужели тетка действительно связалась с Костей? И он, этот вечный миротворец, согласился на ее вторжение? Зная его патологическую неспособность говорить «нет», Рита живо представила, как он бормочет что-то невразумительное, а Зоя Павловна триумфально трактует это как согласие.
— Я сама поговорю с мужем, — процедила Рита, разворачиваясь к ванной.
Холодный душ лишь на время приглушил бушующий внутри пожар. Под ледяными иглами воды Рита лихорадочно искала выход. Тетка явно планировала обосноваться здесь надолго, а то и навсегда. Если сейчас не дать отпор, их жизнь превратится в кошмар.
Чашка крепкого кофе не принесла облегчения. Зоя Павловна уже успела выдраить всю посуду до скрипа («она у вас какая-то липкая была»), перевесить полотенца, нарушив гармонию ванной («так гигиеничнее») и даже расставить специи в алфавитном порядке, словно библиотекарь-перфекционист («по алфавиту удобнее»). И все это за каких-то два часа!
— Тетя Зоя, — Рита с нарочительной твердостью поставила чашку на стол. — Нам нужно серьезно поговорить.
— О чем, золотце? — Тетка, словно ураган, уже орудовала у плиты, готовя обед. — Если о деньгах, то не волнуйся. Я буду вам помогать, за квартиру платить.
— Дело не в деньгах, — покачала головой Рита. — Просто у нас с Костей… У нас свой уклад жизни. И мы ценим свое…
— Ой, да я же все понимаю! — перебила Зоя Павловна, энергично помешивая варево в кастрюле. — Молодые люди, свои привычки. Ничего, я не буду мешать, поживу тихонько в уголочке.
"Тихонько — это точно не про тетю Зою," — промелькнуло в голове у Риты. "Она из тех людей, которые и шепотом говорят так, что слышно в космосе."
— Знаешь, тетя, я против, — выпалила Рита, поражаясь собственной дерзости.
Тетка замерла с половником, словно громоотводом, в руке и медленно обернулась. На ее лице застыло искреннее недоумение, будто Рита внезапно заговорила на языке древних шумеров.
— Ты… Что?
— Я против того, чтобы ты здесь жила, — повторила Рита, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Мне очень жаль, что у тебя проблемы с квартирой, и я готова помочь тебе деньгами, если это необходимо. Но жить здесь ты не можешь.
Недоумение на лице Зои Павловны мгновенно сменилось праведным гневом. Она с грохотом бросила половник на плиту, и, уперев руки в бока, приготовилась к битве.
— Да ты просто чудовищная эгоистка! — выплюнула Зоя Павловна, и в голосе звенела неприкрытая злость. — Я одна, понимаешь? Совсем одна! Мне некуда податься!
— У тебя есть выбор, — ровно парировала Рита, хотя внутри бушевал настоящий шторм. — Гостиницы, хостелы, комнаты в аренду. Я даже готова помочь тебе с поисками.
— Как ты смеешь?! — взвизгнула Зоя Павловна, багровея лицом. — Это я тебе, крошке, шоколадки тайком от матери покупала! Это я ночами сарафан перешивала, чтобы ты краше всех была! Это я к твоей матери, когда та слегла, мчалась сломя голову!
Последнее было гнусной ложью. Когда мама Риты оказалась в больнице, тетка ограничилась дежурной открыткой с напечатанными словами сочувствия. И все. Ни звонка, ни визита.
— Тетя Зоя, — Рита старалась сохранить спокойствие, хотя каждое слово давалось с трудом, — я бесконечно благодарна тебе за доброту и заботу. Но сейчас речь не об этом.
— Ты хоть представляешь, каково мне, старой, больной, в моем-то возрасте? — Зоя Павловна внезапно перешла на дрожащий, жалобный шепот. — Одна-одинешенька, как перст, без мужа, без родной души…
Рита до боли сжала кулаки под столом. Вот оно, излюбленное оружие – игра на жалости. Сейчас польются крокодиловы слезы, начнутся душераздирающие истории о тяжкой доле, закончатся все намеками на скорую и мучительную смерть в полном одиночестве.
— Тебе всего пятьдесят пять, — сухо констатировала Рита. — Ты полна сил и энергии. У тебя прекрасная работа, замечательные друзья…
— Друзья? — тетка картинно всхлипнула, извлекая из мятого кармана халата застиранный платок. — Все разбежались, отвернулись, забыли! Никому я не нужна, а теперь и родная племянница выгоняет на улицу…
— Я не выгоняю, — терпеливо возразила Рита, чувствуя, как последние капли терпения стекают в бездну. — Я просто пытаюсь объяснить, что ты не можешь здесь жить. Это мой дом.
Зоя Павловна демонстративно высморкалась в платок, а затем резко сменила тактику. В ее глазах вспыхнул злобный огонек, голос приобрел ледяную резкость.
— Ты всегда была неблагодарной, – прошипела она, словно змея. — Вся в свою мать.
Рита вздрогнула, словно ее окатили ледяной водой. Кровь бешено застучала в висках. Зоя Павловна часто говорила колкости, но в самое сердце ударила впервые. Мама была для Риты святыней, и упоминание ее имени переполнило чашу терпения. Мир померк.
*****
— Да ты прям как вторая мамаша! – процедила тётка, в голосе – елейная сладость, скрывающая ядовитый укол. – Всё-то у тебя не так, всё не эдак. А сколько я для вас, сиротинушек, сделала, а? Неблагодарные…
Рита почувствовала, как волна обжигающего гнева и боли опаляет лицо. Упоминание о матери, чья улыбка угасла пять лет назад, словно ржавый нож, полоснуло по незажившей ране.
— Не смей трогать маму, — прошептала она, едва сдерживая дрожь в голосе.
— Ой, да что ты, Риточка? – елей в голосе Зои Павловны стал гуще, липче. – Правда глазки колет? Она ведь тоже возомнила себя пупом земли! Работа престижная, дочка воспитанная… А что в итоге? Сгорела в пятьдесят, как свечка, от этой проклятой болезни! И тебя туда же несёт, дурёха. Всё пашешь да пашешь, а толку-то? Только здоровье гробишь.
Рита едва сдержала комок, вставший поперек горла. Сравнение с матерью – это не просто промах, это грязный удар ниже пояса. Мама трудилась неистово, но двигала ею любовь к делу, светлое горение, а не тщеславие, как ядовито намекала тетка.
— Сколько раз я тебя выручала? — Зоя Павловна, словно хищница, нарезала круги по кухне. — А ты даже чашкой чая не угостишь! Все тебе одной!
— Выручала? — в голосе Риты прорезался металл. — Когда это?
— Как когда? — взвилась тетка. — А сарафан помнишь? А шоколадки? А когда в институт поступила, я тебе сколько деньжищ отвалила?
Рита отчетливо видела, как пятьсот рублей, протянутые теткой перед самым поступлением, тонули в море маминых усилий. Бесконечные репетиторы, подготовительные курсы – все это оплачивалось ее мамой, измотанной дополнительной работой по выходным.
— Тетя Зоя, — Рита взяла себя в руки, — не надо передергивать. Вы никогда не помогали мне деньгами. И знаете что? Это нормально. Вы не обязаны были.
— Не обязана?! — Зоя Павловна картинно всплеснула руками. — А родня, по-твоему, не должна помогать друг другу? Как что приспичит, так сразу звонишь!
— Я никогда не звонила вам с просьбами, — отрезала Рита, ощущая, как закипает кровь. — Хотите, поднимем детализацию звонков?
Тетка на секунду потеряла нить, но тут же оправилась.
— Не звонила, так теперь выгоняешь! — ткнула она пальцем в Риту. — Эгоистка! Бессердечная! Вся в отца!
Упоминание отца, который растворился в тумане прошлого, оставив их с матерью на произвол судьбы, стало последней искрой, воспламенившей порох. Рита с силой отодвинула стул, и тот с грохотом рухнул на пол.
— Все, хватит, — голос дрожал, сдерживая рвущийся наружу гнев. — Я пыталась сохранить лицо, но мое терпение лопнуло. Собирайте вещи и уходите.
— Что?! — челюсть Зои Павловны отвисла от изумления. — Куда я пойду в такую ночь?
— Сейчас десять утра, — холодно парировала Рита. — У вас в запасе уйма времени, чтобы найти себе угол.
— Я никуда не уйду! — Зоя Павловна уперла руки в бока. — Это и мой дом тоже! Мы с твоей матерью здесь выросли!
— Но это не та квартира, — возразила Рита, чувствуя, как внутри нарастает гул. — Эту квартиру я купила сама. Она принадлежит мне и Косте.
— Я родная кровь! — Зоя Павловна перешла на визг. — А ты меня вышвыриваешь! Как последнюю дворняжку!
В этот момент внутри Риты что-то хрустнуло и сломалось. Годы сдерживаемого раздражения, мелких обид и тягостного ощущения, что ее используют, прорвались плотиной, сметая все на своем пути.
— Кровь — не священная печать, если она не скреплена уважением, — прошептала она, и в голосе звенела сталь. — Ты врываешься в мою жизнь без стука, словно ураган, сметая критикой мои труды, моего мужа, самый уклад моей жизни. Ты воздвигаешь свой пьедестал мнения, игнорируя хрупкие границы моей души. Это не родство, Зоя Павловна, это ядовитая лоза, опутывающая меня, и я больше не хочу быть ее опорой.
Зоя Павловна застыла, словно горгона, окаменевшая от собственного отражения. На мгновение в ее глазах мелькнуло подобие понимания, словно проблеск света в темном царстве. Но тут же лицо ее исказилось гримасой ярости, превращаясь в злобную маску.
— Ах, вот оно что! — выплюнула она слова, словно яд. — "Токсичная связь"! Начиталась психологов, набралась модных словечек? А по-простому сказать, что ты меня ненавидишь, что мечтаешь о моей смерти, слабо?
— Я не ненавижу тебя, — тихо возразила Рита, качая головой. — Я просто хочу, чтобы ты покинула мой дом. Это разные вещи, понимаешь? Разные!
— Лицемерка! — Зоя Павловна всплеснула руками, словно крыльями черной птицы. — Ненависти нет, но выгоняешь на улицу, родную тетку! Чтоб ты знала, я Косте все расскажу! Он-то меня не бросит, он-то не позволит!
Щелчок замка прозвучал, словно выстрел, предопределяющий развязку. Рита обернулась и увидела Костю, вошедшего в квартиру. Он выглядел помятым, будто только что вырвался из плена беспокойного сна, и вернулся на день раньше, словно по велению судьбы.
— Костя! — Зоя Павловна бросилась к нему, как утопающий к спасительному кругу. — Ты представляешь, что здесь творится? Твоя жена меня выгоняет! Говорит, чтобы я убиралась, а мне идти некуда, совсем некуда!
Рита замерла, словно статуя, ожидая приговора. Костя, растерянный, переводил взгляд с одной женщины на другую, словно пытаясь прочесть скрытые письмена на их лицах.
— Что здесь происходит? Тетя Зоя позвонила мне утром, — обратился Костя к жене, его голос звучал устало. — Но она так тараторила, что я ничего не понял. Лишь осознал, что случилось что-то серьезное, и пришлось срочно вернуться.
— Меня вышвыривают, Костенька, выставляют за дверь! — заголосила Зоя Павловна, вцепившись в его руку, словно клещ. — Твоя жена, вместо того чтобы приютить родную тетку, гонит меня на улицу! Разве это по-человечески? Разве по-божески?
Костя вопросительно посмотрел на Риту, ища ответ в глубине ее глаз. Она встретила его взгляд прямо, молча умоляя о поддержке, о понимании. В этот миг решалось всё: их будущее, крепость их союза и то, кто истинный хозяин в их доме.
— Тётя Зоя, — Костя осторожно высвободил руку, словно боясь разбить хрупкий мир, — я только с поезда и ещё не совсем разобрался в происходящем. Но если Рита против, значит, на то есть веские причины.
— Причины?! — голос Зои Павловны взлетел до визгливой ноты, пронзая тишину, как осколок стекла. — Какие могут быть причины, чтобы отказать родной крови в крове?
— Например, то, что каждое ваше слово — яд, — вдруг стальным голосом произнес Костя. Мягкость его обычно приветливого тембра исчезла, сменившись непривычной твердостью.
Перспектива ежедневно видеть Зою Павловну, видимо, выковала в нём решимость.
— И то, что вы ни разу не поинтересовались, удобно ли нам ваше внезапное вторжение.
Зоя Павловна отпрянула, будто её хлестнули по лицу.
— Вы для меня пустое место, если думаете, что вправе так меня унижать, — прошептала Рита, глядя тетке прямо в глаза. В них плескалась буря решимости. — И я больше не позволю вам помыкать ни мной, ни Костей. Собирайте свои вещи и убирайтесь вон сейчас же. А если вы этого не сделаете…
Рита запнулась, собираясь с силами, и выдохнула:
— Я сама соберу ваши пожитки и выброшу их за дверь!
Глаза Зои Павловны налились кровью, а Костя замер, поражённый и восхищённый внезапной смелостью Риты. Девушка заставила себя выдержать взгляд тётки. На лице той сначала промелькнула жалобная гримаса, но, поняв, что манипуляции не возымеют действия, Зоя Павловна вскинула подбородок, подбоченилась и, сверкнув глазами, язвительно процедила:
— Слабо́ кишка́ так поступить!
— Думаете?
Рита, словно вихрь, ворвалась в гостиную. Яростно распахнув чемодан Зои Павловны, она начала швырять в него всё, что попадалось под руку – платья, туфли, какие-то безделушки. Ворвавшаяся следом тётка взвизгнула:
— Что ты творишь, безумная?!
Но Рита уже тащила чемодан к выходу, её лицо горело решимостью. Сообразительный Костя распахнул дверь, и вещи Зои Павловны с грохотом вывалились на лестничную площадку, рассыпавшись осколками былого уюта.
— Вот так, — голос Риты звенел сталью. – Собирайте барахло и уходите, или и вас постигнет та же участь.
Сама она в этот момент казалась себе чужой, но зато отчетливо видела, как съёжилось лицо Зои Павловны. Неужели… испугалась? Как бы то ни было, тётка, побледнев, молча принялась собирать свои вещи, словно опасаясь повторить судьбу изгнанных вещей.
Когда за ней с грохотом захлопнулась дверь, Рита обернулась к мужу. Ошеломлённый Костя смог лишь прошептать:
— Кажется, я только что влюбился в тебя заново…
Прошло две недели. Рита, устроившись в уютном кресле кофейни, рассеянно просматривала отклики на своё резюме. Три приглашения на собеседование и одно предложение о работе – не так уж плохо для человека, недавно лишившегося работы мечты.
Её отвлекла вибрация телефона – сообщение от двоюродной сестры: «Ты знаешь, что тётя Зоя разнесла по всему роду, будто ты вышвырнула её на улицу без штанов? И ещё, что Костя крутит шашни с соседкой?»
Рита усмехнулась, иронично приподняв бровь, и сделала глоток обжигающего латте. После того памятного утра тётка, собрав свои пожитки, ушла, демонстративно хлопнув дверью и пообещав, что весь род узнает о её «предательстве». И, судя по всему, слово сдержала. Рите начали названивать и писать те самые родственники, которых Зоя Павловна обычно называла «клубом змей», и все они наперебой отказывались приютить «бедную родственницу».
— Кому-то явно не хватает драмы в жизни, — пробормотала Рита, набирая ответ
: «Да, в курсе. Пусть несёт что хочет».
С того дня, как она наконец разрубила этот узел с Зоей Павловной, внутри словно открылся шлюз, выпустив наружу скопившуюся годами душную затхлость. Дышать стало легче. Даже потеря работы больше не казалась концом света – всего лишь досадный эпизод, который нужно пережить, как весеннюю грозу.
Домой Рита возвращалась пешком, утопая в лучах ласкового весеннего солнца. На душе было удивительно легко и свободно, несмотря на то, что её поливали грязью все родственники по материнской линии. Большинство из них она видела раз в пятилетку, поэтому их мнение, как укус комара, не вызывало ничего, кроме мимолетного раздражения.
Костя встретил Риту у порога квартиры, словно весенний луг поднес к ее лицу – букет полевых цветов.
— В честь чего такое чудо? — Рита одарила его улыбкой, вдыхая робкий аромат трав и солнца.
— В честь моей отважной супруги, — прошептал Костя, нежно обнимая ее за плечи. — Звонили твои сердобольные родичи, жаловались на твою… решительность. И я вдруг понял, что так и не выразил, как тобой восхищен. Знаешь, я никогда бы не осмелился поставить тетю Зою Павловну на место. Она всегда вселяла в меня тихий ужас.
— Меня тоже, — призналась Рита, прильнув к нему. — До недавних пор.
Они прошли на кухню, где Костя уже сотворил уютный мир для двоих. На плите, тихонько булькая, колдовал ужин, а в воздухе дразнил обоняние аромат свежей выпечки, будто обещание домашнего тепла.
— Тетя твоя, кстати, не успокоилась, — сказал Костя, наполняя бокалы искрящимся лимонадом. — Час назад звонила.
Рита внутренне напряглась, словно струна.
— И чего ей надобно?
— Пыталась убедить меня, какая ты неблагодарная племянница, — усмехнулся он. — И намекнуть, что я, дескать, достоин лучшего.
— О, какая забота, — Рита покачала головой с ироничной улыбкой. — И что ты ответил этой святой женщине?
— Что я полностью согласен с каждым твоим словом и решением, — Костя торжественно поднял бокал. — И что в следующий раз, если она посмеет вторгнуться в нашу жизнь, разговор с ней буду вести я. А уж тогда, поверь, я не буду столь галантен, как прежде.
Звякнули бокалы, сливаясь в тихом звоне согласия и поддержки. За окном догорало солнце, расписывая небеса акварелью нежно-розовых тонов. Где-то далеко, в лабиринте городских улиц, Зоя Павловна, вероятно, обзванивала список родственников, живописуя картины своего изгнания и незаслуженного страдания. Но это уже не имело значения. Главное, что они, наконец, могли дышать полной грудью и жить своей жизнью. А еще… впереди ждал ужин, и этот вечер принадлежал только им двоим.
— Знаешь, у меня для тебя новость, — вдруг прозвучал голос Риты, словно колокольчик, возвещающий о чуде. — Только сегодня узнала… мы ждем ребенка.
Костя застыл, словно громом пораженный, и лишь спустя мгновение потрясенно выдохнул:
— Ты серьезно? Получилось? Наше чудо свершилось?
— Да, наконец-то! — в голосе Риты звенело ликование.
В каскаде поцелуев, в вихре счастливых объятий пролетело несколько минут, пока Костя не расхохотался:
— А знаешь, кого бы эта новость обрадовала до слез?
И они, словно по волшебству, в унисон произнесли:
— Тетю Зою!
— И все же я рада, что ее сейчас нет рядом, — тихо произнесла Рита, и в голосе послышалась сталь. — Наконец-то я свободна от человека, который всю жизнь пил мою кровь, прикрываясь родством.
— И это освобождает, правда? — Костя нежно сжал ее руку.
— Больше, чем ты можешь представить, — кивнула она, глядя ему в глаза. — Оказывается, родство по крови — пустой звук, если нет уважения, нет понимания, нет элементарной человечности.
Телефон вновь разразился трелью звонка. Наверняка, очередной разъяренный родственник. Рита, не дрогнув, сбросила вызов. Что бы там ни случилось, оно может подождать до завтра. Сегодня она хотела утонуть в тихом счастье этого вечера, в тепле любимого человека, который был рядом, когда мир вокруг рушился.
— За новую главу? — предложила она, поднимая бокал. В глазах плясали искорки надежды.
— За свободу быть собой, — улыбнулся Костя, и в его улыбке отражалось солнце. — И за право говорить «нет». Право, которое мы так долго себе не позволяли.
Бокалы звякнули, и тихая радость волной захлестнула Риту.
"Потерять такого наглого родственника — это не потеря, — подумала она. — Это обретение себя. Обретение мира в душе."