Глава 3: Столкновение Миров
Дождь, бушевавший с яростью обделенного внимания титана, начал стихать так же внезапно, как и начался. Серые тучи разорвались, уступая место полосам чистого, промытого неба. Солнечные лучи, косые и теплые, пробились сквозь разрывы, заиграв бликами на мокрых камнях и листьях кустарников. В салоне стало светлее. Арсен вытер лицо оставшимся сухим краем полотенца и повернулся к девушке. Она все еще сидела, съежившись, но дрожь, казалось, немного утихла.
"Гроза прошла," – сказал он как можно мягче. – "Тебя высадить в ауле? Как он называется? Твой аул?" Она кивнула, не глядя. "Карадаг," – прошептала она так тихо, что он едва расслышал. Голос ее, лишившись силы песни, звучал молодо и робко. "Меня зовут Арсен. Арсен Рамазанов." Она промолчала, лишь чуть кивнула, давая понять, что услышала. "А ты?" – настаивал он. Долгая пауза. "Сабина," – наконец выдавила она. "Сабина Гаджиева." Имя звучало как музыка само по себе.
Он завел двигатель. Рык мотора нарушил тишину. Машина тронулась вниз по размокшей дороге, осторожно объезжая лужи и камни, вымытые ливнем. Арсен чувствовал неловкость. Он хотел помочь, но не знал как. "Ты... пела невероятно," – рискнул он. Она снова сжалась. "Прости... Я... от страха." – "Не извиняйся! Это было... волшебно. У тебя дар." Молчание. Он видел в зеркало заднего вида, как она напряглась при его словах. Дар? Для нее это, видимо, было чем-то иным. Напряжением. Проблемой.
Он вспомнил о деньгах. В бардачке лежала пачка купюр – мелочь для него, но, возможно, значимая для нее. "Возьми, пожалуйста," – он протянул несколько хрустящих пятитысячных купюр. – "На такси, если еще куда-то нужно. Или просто... компенсация за испуг." Глаза Сабины расширились от ужаса. Она отпрянула, как от змеи, зажав руки за спиной. "Нет! Не надо! Я не могу!" Ее испуг был искренним и глубоким. Он понял свою ошибку – это выглядело как подачка, как оплата услуги или, что хуже, как что-то непристойное. "Прости," – убрал он деньги. – "Тогда... возьми мой номер. Если что-то понадобится. Помощь... или просто поговорить." Он написал номер на клочке бумаги от блокнота с логотипом компании отца. Она колебалась, потом робко взяла бумажку, не глядя на цифры, и сунула ее в карман платья. Она явно не собиралась ей пользоваться.
Аул Карадаг показался внизу – несколько десятков каменных домов под черепичными или шиферными крышами, террасами спускавшихся по склону. Дорога становилась лучше. "Где тебя высадить?" – спросил Арсен. "Здесь! У мельницы!" – почти выкрикнула Сабина, указывая на старую, полуразрушенную каменную мельницу на окраине. "Спасибо. Большое спасибо." Дверь открылась прежде, чем он полностью остановился. Она выпрыгнула, как ошпаренная, не оглядываясь, и побежала по мокрой тропинке в сторону аула, ее тапочки шлепали по лужам. Арсен смотрел ей вслед, пока ее фигурка не скрылась за поворотом у первого же дома. На сиденье осталась лужа воды и грязи, и клочок бумаги с его номером, выпавший из ее кармана. Он подобрал его, скомкал, потом разгладил и положил в бардачок. В голове звучал ее голос.
В Махачкалу он вернулся поздно. Огни города, неоновые вывески банков и дорогих магазинов, казались чужими после дикой красоты гор и тишины салона, наполненного пением. Дом Рамазановых – огромный, современный особняк за высоким забором в элитном районе – встретил его холодным светом галогеновых ламп. В холле, отделанном мрамором, его ждал отец. Руслан Рамазанов, владелец "РамазСтрой", человек с лицом, высеченным из гранита, и глазами, в которых давно не было тепла.
"Где шлялся?" – голос был низким, ровным, но каждый слог резал как нож. – "Опять свои дурацкие картинки снимал? Ты когда-нибудь задумаешься о будущем? О своем будущем?" Арсен промолчал, проходя мимо, чувствуя запах дорогого одеколона отца и его недовольство, как физическую тяжесть. "Стой!" – Руслан перегородил ему путь. – "Через неделю. Прием. У нас дома. Будут Сулеймановы. Ты знаешь, о чем речь." Арсен знал. Он пытался не думать об этом. "Камила Сулейманова," – продолжил отец, выдерживая паузу, чтобы имя врезалось в сознание. – "Запомни это имя. Твоя будущая жена. Твоя обязанность – быть безупречным. Понял? Никаких этих твоих... вылазок." Он не стал ждать ответа. Резким движением он бросил на мраморный столик рядом толстый, кремового цвета конверт. На нем золотым тиснением был изображен герб. "Приглашение. Изучи. И веди себя соответственно." Руслан развернулся и ушел в свой кабинет, хлопнув дверью. Арсен поднял конверт. На плотной бумаге было написано: "Камила Сулейманова. Прием в честь…" Он не стал читать дальше. Будущее, нарисованное отцом, казалось таким же холодным и бездушным, как этот мраморный пол. А в ушах все еще звучала колыбельная Сабины. Контраст был невыносим. Он сунул приглашение в карман и пошел наверх, в свою огромную, пустую комнату, чувствуя себя запертым в золотой клетке. Запах гор, шум дождя и чистый голос девушки из Карадага казались единственной реальностью в этом фальшивом мире.
Глава 4: Эхо Голоса
Каменные стены дома Гаджиевых впитали за долгие годы запах дыма очага, сушеных трав и влажной земли. Сабина переступила порог, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она надеялась проскользнуть в свою каморку незамеченной, но тень бабушки Патимат перекрыла узкий проход из сеней в жилую часть. Бабушка стояла, опираясь на резную палку из кизилового дерева, ее лицо, изборожденное морщинами, как карта суровых гор, было непроницаемо. Глаза, маленькие и острые, как у горной куропатки, впились во внучку.
"Откуда в таком виде?" – голос бабушки был сухим, как шелест осенних листьев. – "Платье – тряпка мокрая. Тапки – грязь по полу разнесла. Свадьба у Алиевых в соседнем селе давно кончилась. Где шлялась?" Каждое слово било по Сабине, как камень. Она опустила глаза, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Платье действительно было мокрым и грязным по подолу, простые тапочки оставили на выскобленном до белизны полу глиняные следы.
"Гроза застала... на дороге," – прошептала Сабина, сжимая промокший подол платья. – "Спряталась под скалой..."
"Одна?" – Бабушка сделала шаг вперед, и Сабина инстинктивно отступила. – "Идиоты видели, как ты пела там! Для всех подряд! Опять позоришь род! Как будто мало, что на свадьбе у чужих распевала! Ты думаешь, женихи к тебе выстроятся после таких вольностей? Ты думаешь, Идрис будет вечно ждать, пока ты нагуляешься?"
Из кухни вышла Зухра, мать Сабины. Ее лицо, еще красивое, но усталое до изнеможения, отражало тревогу и бессилие. Она быстро подошла, пытаясь встать между дочерью и свекровью. "Мама, ну что вы... Ребенок промок, замерз. Давайте переоденем ее, чаю горячего дадим..." – ее голос дрожал. Она осторожно коснулась плеча Сабины, почувствовав дрожь, проходящую по телу дочери.
Бабушка фыркнула, но немного отступила, давая Зухре возможность увести Сабину. "Переодень. И чтобы я больше не слышала, что она где-то поет, как уличная певица! Срам!" – бросила она им вслед.
В тесной каморке, которую Сабина делила с младшим братом Али (он сейчас гонял коз у соседей), Зухра помогла дочери снять мокрое платье, вытерла ее старым, но чистым полотенцем, накинула на плечи стеганый халат. "Доченька... – прошептала она, прижимая к себе холодные руки Сабины. – ПелА опять? Люди видели? Что скажут? Бабушка права... Идрис свататься собирается, а ты..." В ее глазах стояли слезы – слезы страха за будущее дочери, страх перед гневом свекрови, страх осуждения аула.
Сабина молчала. Она не могла рассказать о машине, о незнакомце с добрыми глазами, о его словах про ангела. Это было бы слишком. Слишком нереально, слишком опасно. Она лишь покачала головой: "Нет, мама... не пела. Только... только спряталась." Но в ее памяти ярко вспыхнуло: тепло салона, шум дождя по крыше, его изумленный взгляд и смущение, охватившее ее после той нелепой песни. И его голос: *"Ты... ты ангел?"* Стыд смешивался с каким-то странным, щемящим теплом где-то под сердцем. Она потрогала карман халата – пусто. Бумажка с номером... выпала? Или она ее не взяла? Неважно. Это был сон. Страшный и прекрасный сон, который не должен повториться.
* * *
Арсен стоял под ледяными струями душа в своей огромной ванной комнате, отделанной итальянским мрамором. Он пытался смыть с себя грязь дороги, запах страха и... что-то еще. Ощущение нереальности. Он закрыл глаза, и вновь услышал его. Тот голос. Чистый, сильный, пронизывающий. Колыбельная, спетая шепотом от страха, звучала в его памяти громче симфонического оркестра. Он открыл глаза, вытерся, натянул мягкие домашние брюки. В комнате царил полумрак, только монитор мощного компьютера светился холодным синим светом.
Он сел, пальцы привычно забили в поисковой строке: *"Дагестанские народные напевы", "горские колыбельные", "или аул Карадаг"*. Вылезли десятки ссылок. Он открывал одну за другой: записи фольклорных ансамблей, любительские видео с сельских праздников, академические статьи. Он слушал. Женские голоса, мужские, хоры. Красиво, профессионально, душевно. Но... не то. Не тот тембр. Не та глубина. Не та первозданная сила, смешанная с нежностью, которая пронзила его в салоне машины, заставив забыть о грозе и отце. Он искал ее голос, ее уникальное звучание, и не находил. Разочарование сжимало горло. Была ли она реальна? Или это галлюцинация, порожденная стрессом и ненавистью к ожидавшему его будущему?
Он встал, подошел к столу, где лежал его фотоаппарат. Достал карту памяти, вставил в кардридер. На мониторе замелькали кадры: горные пейзажи, орлы, козлы на скалах... И последние снимки перед грозой. И вот он. Единственный кадр, сделанный украдкой, когда она отвернулась, глядя в запотевшее окно. Снимок был смазанным из-за движения машины и дрожащей руки, снят через зеркало заднего вида. Лица не было видно, только силуэт: мокрые темные волосы, собранные в хвост, тонкая шея, линия плеча под мокрой тканью платья, часть профиля – кончик носа, ресницы. Размытый, неясный образ. Призрак. Но призрак, обладавший самым реальным и прекрасным голосом, который он когда-либо слышал.
Арсен увеличил снимок, вглядываясь в пиксели. *Сабина Гаджиева из аула Карадаг.* Имя и место были единственными ниточками, связывавшими его с этим мимолетным чудом. Он откинулся на спинку кресла, глядя на размытый силуэт на экране. Шум Махачкалы за окном – гул машин, далекие гудки – казался фальшивым фоном. Настоящим был только звук, навсегда врезавшийся в его память. И решение, созревшее в эту самую минуту, было таким же ясным и неотвратимым, как удар грома в горах. Он не мог забыть. Он не хотел забывать. Он должен был услышать этот голос снова. Узнать его источник. Узнать ее.
"Я должен найти ее снова," – прошептал он в тишину своей роскошной тюрьмы. Он встал, подошел к окну. Где-то там, за огнями города, в темноте гор, был аул Карадаг. Завтра. Он поедет завтра. Он выключил монитор, оставив силуэт Сабины растворенным в темноте, но ее образ и голос горели в его сознании ярче любой лампы. Золотая клетка вдруг стала невыносимее во сто крат. В ней появилась щель, и в эту щель ворвался ветер свободы и голос ангела из горного аула.