После дождя
После похорон на нашу дачу упала тишина. Нет, не так. Тишина — это когда просто нет звуков. А у нас было нечто другое. Вата. Липкая, серая, звуконепроницаемая, она забила все щели в старых рамах, окутала деревья, приглушила даже стрекот сверчков. Казалось, даже воздух стал плотным, и чтобы сделать вдох, приходилось проталкивать его в себя с усилием. Дом замер. Он больше не был нашим домом, он стал склепом. Склепом, в котором похоронили одно короткое, сияющее лето. И его.
Мы двигались в этой вате, как три призрака. Мама, с лицом, ставшим вдруг пергаментным, механически закатывала банки с огурцами. Стук крышек о стекло был единственным резким звуком в доме. Папа уходил в свою мастерскую и сидел там часами. Оттуда больше не пахло свежей стружкой. Оттуда тянуло холодом и пустотой. А мы с Мариной… мы превратились в двух враждующих теней, запертых в одной комнате.
Мы отточили искусство избегания до совершенства. Мы научились дышать по очереди. Я слышала, как скрипнула ее кровать, и замирала, пока она не выйдет из комнаты. Она слышала мои шаги на кухне и ждала, пока я уйду. Это было похоже на мучительный танец, в котором партнеры избегают друг друга.
Иногда по ночам, когда я была уверена, что она спит, я смотрела на нее. Она больше не была идеальной. Ее красота, казалось, потускнела, смылась слезами. Она похудела, осунулась. Моя идеальная, сильная сестра оказалась такой же сломленной, как и я. И я, к своему ужасу, чувствовала не злорадство, а что-то похожее на сочувствие. Это пугало. Сочувствовать той, кого я еще неделю назад ненавидела, казалось предательством по отношению к собственной обиде.
Я бродила по участку, как лунатик. Все здесь кричало о нем. Вот недостроенный сарай, где до сих пор валялся его молоток. Вот старая яблоня, под которой он читал, когда спадала жара. Вот тропинка к реке, заросшая крапивой. Я больше не ходила туда. Я боялась. Боялась увидеть тот самый мостик. Боялась, что память убьет меня.
Прорвало в ночь, когда на дачу обрушилась гроза. Не просто дождь, а настоящий библейский потоп. Ветер выл в трубе, как раненый зверь. Дом дрожал от раскатов грома, а молнии на секунду вырывали из темноты наш маленький, испуганный мир. Я лежала под одеялом, вжавшись в подушку. Мне было страшно. Но этот страх был почти облегчением. Наконец-то мир снаружи стал таким же страшным, как и мой мир внутри.
— Даша…
Ее шепот пробился сквозь шум ливня. Я замерла.
— Даша, пожалуйста. Я знаю, ты не спишь.
Я молчала, вцепившись в одеяло.
— Я больше не могу, — ее голос дрогнул. — Это молчание… оно хуже всего. Оно душит. Пожалуйста, давай поговорим.
Я медленно села на кровати. Очередная вспышка молнии осветила комнату. Марина сидела на своей кровати, обхватив колени руками. Маленькая, сгорбленная тень.
— Говорить? — вырвалось у меня, и голос был чужим, скрипучим. — О чем, Марина? О чем мы можем говорить? О том, как ты у меня все украла, а потом это «все» взяло и умерло? Отличная тема для ночного разговора!
— Я не крала, — прошептала она.
— Крала! — я сорвалась на крик, который тут же поглотил раскат грома. — Он был мой! Мой! Он меня первую поцеловал! Ты знала! Ты все знала и все равно влезла!
— Знала, — тихо подтвердила она. — И не знала. Я видела, как ты на него смотришь. Но я не думала, что все… так серьезно. Я думала, это просто детская влюбленность.
— А у тебя, значит, взрослая была? Настоящая? — язвительно спросила я.
Она долго молчала. За окном хлестал дождь.
— Я не знаю, какая она была, — сказала она наконец, и в ее голосе зазвенели слезы. — Я знаю только, что я никогда в жизни ни с кем так не говорила, как с ним. Он был первым… первым, кто не смотрел на меня как на красивую куклу или будущую медалистку. Он говорил со мной… просто как с человеком. Он слушал о моих страхах. О том, как я боюсь этого МГУ, этой Москвы. О том, как устала быть «идеальной дочерью». И он понимал. Или делал вид, что понимает. А я… я была такой эгоисткой. Я была так поглощена своими переживаниями, что не думала о тебе. Совсем. Мне казалось, что у тебя все просто. Речка, лес, детские игры. Я не видела, что тебе тоже может быть больно. Прости меня, Дашка. Прости, если сможешь.
Я слушала ее и чувствовала, как ледяная корка, сковавшая мое сердце, начинает трескаться. Она тоже страдала. Она тоже была одинока в своем совершенстве. И он… он пришел и увидел ее. Настоящую. Так же, как он увидел и меня.
— А я… — прошептала я, и слезы, которых не было на похоронах, хлынули потоком. — А я ненавидела тебя. Ненавидела за то, что ты красивая. За то, что ты умная. За то, что он выбрал тебя. Я желала тебе зла. В тот день… в тот день, когда все случилось, я сидела в комнате и злилась на вас обоих. Я думала, пусть что-нибудь произойдет, лишь бы вам не было так хорошо вместе.
Это было чудовищно. Признаться в этом было все равно что вывернуть себя наизнанку. Но я больше не могла носить это в себе.
— Это я виновата, — прошептала я, задыхаясь от рыданий. — Это все из-за меня.
Марина слезла со своей кровати и подошла к моей. Села рядом. И обняла меня. И я обняла ее в ответ. Крепко, отчаянно. Мы сидели, обнявшись, и плакали. Две дурочки. Две соперницы. Две сестры. Мы плакали о нем. О нашем красивом, сильном, потерянном мальчике. О нашем коротком, украденном лете. О нашей глупой, детской войне. И с каждой слезой, с каждым всхлипом, стена между нами таяла, растворялась, уходила в землю вместе с дождевой водой. В ту ночь мы впервые за много недель уснули. Не в разных концах комнаты, а рядом, как в детстве. И сон был без сновидений.
Утром гроза прошла. Я проснулась от луча солнца, который пробился сквозь щель в занавесках. В комнате пахло дождем и озоном. Марина уже не спала. Она сидела на своей кровати и смотрела на меня. В ее глазах больше не было ни ревности, ни страха. Только тихая, бездонная печаль. Такая же, как и у меня.
Мы уезжали через несколько дней. Перед самым отъездом я одна пошла к реке. Я села на наш старый, полусгнивший мостик. Вода была прозрачной, и на дне виднелся каждый камушек. Я смотрела на воду и думала. Я думала о том, что это лето, такое короткое и такое огромное, навсегда останется со мной. Оно научило меня любить. Оно научило меня страдать. Оно заставило меня повзрослеть.
Я больше не была тем гадким утенком, который прятался в тени своей сестры. И я не стала лебедем. Я стала просто Дашей. Девушкой, которая носит в своем сердце шрам. Но шрамы — это не уродство. Это память. Память о том, что ты жил, чувствовал, любил.
Я встала и пошла домой. Впереди была осень, школа, новая, другая жизнь. Она пугала меня. Но я знала, что справлюсь. Потому что теперь я была не одна. У меня была сестра. И этого было достаточно.
