Гроза
После той ночи на веранде что-то во мне сломалось. Окончательно и бесповоротно. Воздух на нашей даче, и без того не слишком теплый, стал разреженным, как в горах. Дышать стало трудно, словно из него откачали весь кислород, оставив только тяжелую, вязкую смесь из пыли, разочарования и моего тихого, застарелого горя. Дом превратился в театр военных действий, где сражения велись в полной тишине. Мы с Мариной стали мастерами этого молчаливого искусства. Мы научились передвигаться по дому, как два призрака, по разным траекториям, которые никогда не пересекались. Я слышала, как скрипнула ее кровать, и замирала, пока она не выйдет из комнаты. Она слышала мои шаги на кухне и ждала, пока я уйду. Это было похоже на сложный, мучительный танец, в котором партнеры отчаянно избегают друг друга.
Август выдыхался. Лето, которое начиналось как бесконечное золотое обещание, теперь съежилось, поблекло, обнажив под собой холодную, серую пустоту приближающейся осени. Эта пустота поселилась и во мне. Моя ревность была не горячей, не кричащей. Она была холодной и тихой, как вода в нашем пруду по утрам. Я смотрела на Марину и видела не сестру. Я видела победительницу, которая забрала мой единственный приз. Она больше не пряталась. Она садилась на веранде с книгой, но я видела, что ее взгляд то и дело устремляется туда, где работал Вадим. Она «случайно» проходила мимо него, неся корзинку с ягодами, и ее смех, который все находили таким заразительным, для меня был звуком дрели, сверлящей мне висок. А он… он отрывался от работы, и его лицо светлело.
Я стала призраком, который шпионит за чужой жизнью. Я перестала ходить к реке. Наш мостик, наше тайное место, теперь казалось мне оскверненным. Я представляла, как они сидят там вдвоем, и меня начинало тошнить. Я возненавидела Грина, Блока и всех тех писателей, о которых они так увлеченно говорили. Их умные слова казались мне шифром, кодом к миру, в который меня никогда не пустят.
Иногда я видела Вадима одного. Он сидел у недостроенного сарая, курил, и его лицо было задумчивым и немного печальным. В эти моменты моя ненависть давала трещину. Мне хотелось подойти к нему, сесть рядом, как раньше, и спросить, о чем он думает. Но потом откуда-то появлялась Марина, и все возвращалось на круги своя. Мое сердце снова покрывалось ледяной коркой.
Тот день был серым с самого утра. Небо было низким, белесым, как брюхо дохлой рыбы. Было душно. Безветренно. Пахло пылью и грозой, которая все никак не могла разразиться. Папа с Вадимом с утра возились со старым трактором. Он опять забарахлил. Я сидела на крыльце, тупо глядя в одну точку. Мимо прошла Марина, неся им кувшин с лимонадом. Она улыбнулась мне своей новой, счастливой улыбкой. Я отвернулась.
«Пусть у вас все сломается», — зло подумала я, глядя им в спины. — «Пусть ваш трактор развалится на куски».
И тут я услышала звук.
Он не был громким. Он был неправильным. Рваный, визжащий скрежет металла, будто кто-то с силой провел гигантским гвоздем по стеклу внутри моего черепа. Потом — глухой, тяжелый удар, будто на землю уронили что-то огромное, железное. Удар, от которого, как мне показалось, дрогнула земля под ногами. А потом наступила тишина. Не дачная, не сонная. Мертвая. Звенящая. Тишина, которая бывает только после того, как обрывается жизнь.
Я не сразу поняла. Я сидела еще секунду, прислушиваясь. А потом раздался крик. Это был не крик, а вой. Животный, первобытный. Так кричал мой отец.
Я вскочила. Ноги были ватными, не слушались. Я побежала. За сарай, на край поля. Я видела спину отца, который стоял на коленях. Я видела, как на крыльцо выскочила мама, прижав руки ко рту. Я видела, как от трактора отбегает Марина, ее лицо было белым, как ее платье, а глаза — огромными, пустыми.
Картина была нереальной. Как в плохом кино. Наш красный трактор, вечный трудяга, лежал на боку, как огромное, неуклюжее, мертвое насекомое. Его колеса беспомощно торчали в воздухе. Земля вокруг была вспахана, выворочена. А рядом с ним лежал Вадим.
Он лежал на спине, раскинув руки. Он смотрел в серое, безразличное небо. Его глаза были открыты, и в них застыло удивление. На его белой майке, той самой, в которой я его увидела в первый раз, медленно, очень медленно, расплывалось темное, почти черное пятно. Я смотрела на это пятно и не могла отвести взгляд. Я видела, как по его грязному ботинку деловито ползет муравей.
Я застыла. Время остановилось. Мир сузился до этого муравья. Он полз, не зная, что человек, по которому он ползет, больше не дышит.
Потом все завертелось в каком-то безумном, смазанном калейдоскопе. Прибежали соседи. Кто-то кричал, чтобы вызывали «скорую». Я слышала эти звуки как сквозь толщу воды. Я видела, как Марина стоит, вцепившись в перила крыльца. Она не плакала, не кричала. Она просто смотрела. И в этот момент вся моя ревность, вся моя ненависть к ней показались мне таким ничтожеством, такой пылью…
Весь вечер мы просидели в гостиной. Молча. Тикали старые часы на стене — раз, два, три. Каждый щелчок был как удар молотка по нервам. Я сидела в кресле и смотрела на Марину. Она сидела на диване, прямая, как струна, и смотрела перед собой. Мы были в одной комнате, дышали одним воздухом, но между нами была пропасть.
Телефонный звонок прозвучал как выстрел. Папа взял трубку. Я видела, как его плечи медленно опускаются.
— Не спасли, — сказал он в тишину.
Мама завыла. А Марина… она не издала ни звука. Она просто медленно, как подкошенная, начала оседать на диван.
А я… я не чувствовала ничего. Только холод. И пустоту. И еще… липкое, уродливое чувство вины. Ведь это я. Я этого хотела. Не смерти. Нет, конечно, нет. Но я хотела, чтобы им перестало быть так хорошо. И мое желание сбылось. Сбылось страшно, уродливо, непоправимо.
Похороны были как в тумане. Я помню запах ладана, который смешивался с приторным запахом увядающих цветов. Помню чужие, сочувствующие лица. Помню, как бросала на крышку гроба горсть сырой, жирной земли. Она глухо стукнула, и этот звук до сих пор стоит у меня в ушах.
Я смотрела на его лицо. Оно было чужим, восковым. Спокойным. Словно он наконец нашел ответ на какой-то свой, очень важный вопрос. Я стояла и думала о том, что я так и не успела ему сказать. Ничего. Ни про свой поцелуй, ни про свою ревность, ни про свою глупую, детскую любовь. Все слова застряли у меня в горле комом земли.
На кладбище мы с Мариной стояли по разные стороны от могилы. Два каменных изваяния. Мы были связаны этим горем так крепко, как никогда не были связаны любовью. Но мы молчали. Наша общая боль не сблизила нас. Она выстроила между нами стену.
Я вернулась в свою комнату. Подошла к окну. На веранде было пусто. Лето кончилось. Оно было похоронено сегодня, вместе с ним. Мальчик, который научил меня чувствовать, ушел. И унес с собой все краски мира. Остался только серый. Цвет августовского неба. Цвет пыли на дороге. Цвет пепла.
И тишина. Страшная, оглушительная тишина, в которой тонули все невысказанные слова. И моя вина.
