В предыдущей статье мы оспорили известный тезис о том, что «до XIX века фамилий крепостным не полагалось». А в этой заметке разберемся, насколько гибкой могла быть крестьянская фамилия и убедимся, что академические представления о ней не всегда отражают реалии XVIII-XIX веков. Для начала вспомним известную цитату светила советской антропонимики, Владимира Андреевича Никонова (1904-1988):
«Чтобы различать фамилию от иных видов именований, необходимо четкое и единое ее определение. При разработке Кодекса законов о браке и семье возникла необходимость научно определить термин «фамилия». Главное управление ЗАГСа СССР обратилось к группе ономастики Института этнографии Советской академии наук. В результате обсуждения было принято определение: наследственное имя семьи, устойчивое как минимум в трёх поколениях» (В.А. Никонов: Словарь русских фамилий. М.: «Школа-Пресс», 1993. — с.215).
Казалось бы, всё строго. Чётко. Убедительно. С этим тезисом даже можно согласиться — если забыть, что прозвищная часть имени крестьян была не термином, а частью живой устной речи. Её трудно втиснуть в лаконичные рамки научных определений. Не стоит забывать и о том, что даже в начале XX века документы частенько велись небрежно: в ряде случаев ранние записи ЗАГСов по точности уступают метрическим книгам дореволюционного периода.
Так или иначе, на академический тезис нам стоит ответить. Предоставим слово не абстрактной науке, а реальным архивным документам. Это — не статья-обобщение, а лишь несколько примеров из Нижегородской губернии.
Пример первый
Начнем с моего любимого села Елфимова, что в Лукояновском уезде. В конце XVII века жил здесь будник Елфимка по прозвищу Губской, и было у него два сына: Матрюшка (Мартемьян), да Гришка. Прозвище Елфимки, мелькнув разок в переписной книге 1677 года, быстро исчезло из документов. В XVIII веке фамилии в селе практически не фиксировали: родовые имена здесь можно пересчитать по пальцам одной руки.
Поэтому, восстанавливая Елфимкино родословие, я сильно удивился: четыре поколения спустя у его потомков вновь появилась фамилия, подозрительно созвучная с исконной: Зубсков. Ну а заглянув в ревизию 1834 года, академики, пожалуй, попадали бы со стульев: фамилия практически вернулась к своей исходной форме: Губсков.
В этой семье прозвище Елфимки наследовалось, но сам факт наследования не находил отражения в документах на протяжении целого столетия (с переписных книг 1710-х по 1816-й). Этот пример показывает, что академическое определение фамилии как «устойчивого именования в трёх поколениях» не всегда учитывает особенности документальных источников XVIII-XIX веков.
Пример второй
Село Новый Усад, большой крестьянский род Курковых. Часть этого рода сохранила фамилию до наших дней, часть — отделилась от него в XIX веке. В какой-то момент в селе сосуществовали сразу три формы родового имени — Курков, Луковенков, Ишарнов. Были семьи, где одни братья значились Курковыми, другие — Ишарновыми, а третьи в документах фигурировали под обеими формами сразу. Казалось бы — хаос. Но и в этом хаосе фамилии наследовались по своим линиям.
В этой семье из трёх форм фамилии стабильными были две: Курковы — с 1670-х до 1850-х (в ревизиях), Ишарновы — с 1830-х (упоминалась в исповедных росписях и метрических книгах). Обе формы прошли через три поколения: одна по ревизиям, другая по метрикам. Где здесь фамилия, а где прозвище? Что скажет на это академическая наука?
Пример третий
Деревня Сальниково Арзамасского уезда. В ревизии 1745 года здесь появляется новый человек — зять Волкова Лукьяна Афанасьева по имени Петр Осипов Андронов, переведенный из соседнего села Собакина. Его отец, Осип Андронов, также упоминается в документе:
С точки зрения В.А. Никонова, перед нами — так называемое «дедичество» (имя по деду) в самом обычном виде: родовое именование «Андронов» здесь в строгом смысле не является фамилией, а лишь указывает на деда Петра Осипова, которого звали Андрон.
Петр Осипов умер в 1759-м, однако дедичество не исчезло, а было унаследовано сыном Петра, Прокофием. Вот это поворот. Что-то я не припомню в научной литературе термина «прадедичество». Похоже, мы с вами только что совершили научное открытие!
Можно было бы книгу написать, да вот незадача: в ревизиях с 1795-1811 годов Прокофий оказался бесфамильным, как и его сын Никита в 1816-м, как и большинство других жителей деревни. Из 28 дворов в Сальникове фамилии указаны лишь в семи семьях. Почему? Сложно сказать, но вряд ли причина в том, что помещик отобрал их за самоуправство: дескать, «не положено». Скорее, просто не записали. Так бывало.
Если подходить к вопросу формально, то род Андроновых пресекся ещё до 1834-го. Последний потомок Прокофия, его внук Петр Никитин, был отдан в рекруты в 1827-м. Сыновья его брата, Николая, также отправились тянуть лямку в 1805 и 1806 годах, сам же Николай умер в 1796-м. Род вроде бы исчез, вымер — семьи ушли в историю бесфамильными.
Но остался их младший брат, Иван, который ещё в 1811 году был записан в отдельном дворе, а в 1816 году появился в ревизских сказках под новой фамилией: Бударагин (от буда́ра — «долбленая лодка, речная барка, челн»). Под этой же фамилией он записан в 1834-м, она же дожила до 1920-х годов без утрат и искажений.
Немотивированный историей семьи учёный, который ориентируется только на основные «маркеры» в тексте, рискует пропустить такие изменения. Их отслеживание требует глубокого погружения, а оно тем сложнее, чем шире география исследования.
Вывод
Фамилия в крестьянской культуре — не формула, а голос. Она может умолкнуть, исчезнуть из бумаги — но не из памяти. Требовать от неё «устойчивости в трёх поколениях» — всё равно что требовать от лесной речушки течь по прямой. Можно, но слушать не будет.
Поэтому определение фамилии, данное Никоновым в его книге, считаю неприменимым к крестьянским реалиям. Оно красиво, но слишком прямолинейно. А вот сдержанная формулировка из словаря Ожегова — «наследуемое именование семьи» — куда ближе к реальности. И просто, и по делу.