Липкий пол на кухне был последней каплей. Не то чтобы это была какая-то вселенская катастрофа, нет. Просто маленький, противный штрих к картине дня, который и без того не задался с самого утра. Марина стояла посреди кухни, глядя на расплывшееся по светлому линолеуму пятно от компота, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, звенящий комок. Анечка, младшая, двухлетняя, только что с рёвом опрокинула кружку, а теперь сидела у неё на руках, икая и размазывая слёзы по щекам. Старший, шестилетний Егор, дулся в углу, потому что ему не разрешили взять с собой в садик новую машинку.
Вечером, когда дети уже спали, а в квартире наконец-то воцарилась хрупкая, выстраданная тишина, вернулся Вадим. Уставший, пахнущий офисом и уличной прохладой. Он молча поужинал, листая новости в телефоне, а потом, когда Марина присела рядом с чашкой остывшего чая, разговор как-то сам собой свернул не туда.
— Мне нужно новое зимнее пальто, Вадим, — сказала она как можно спокойнее. — Моё совсем износилось, молния сломалась.
Он не отрывал взгляда от экрана.
— Опять расходы. Я только за садик Егору заплатил и за кружок его дурацкий. У меня зарплата не резиновая.
— Я понимаю, — Марина сглотнула. — Но уже холодно. Я же с детьми гуляю каждый день, мне нужна тёплая вещь.
И вот тогда он поднял на неё глаза. Взгляд был тяжёлым, полным какой-то взрослой, мужской усталости, которая не оставляла места для сочувствия.
— Марин, ты же не работаешь. Ты просто сидишь дома. Откуда у тебя может что-то износиться? Я целыми днями пашу, как проклятый, чтобы вы все ни в чём не нуждались, а тебе вечно что-то надо. Неужели так трудно немного потерпеть?
Слова упали в тишину кухни, как камни в колодец. Глухо, тяжело и безвозвратно. Просто сидишь дома. Просто. Сидишь. Дома. Марина почувствовала, как воздух застыл в лёгких. Она хотела что-то ответить, возразить, закричать, может быть, даже заплакать от обиды, но не смогла произнести ни слова. Все аргументы, все бесконечные дела, вся эта круговерть из стирок, готовок, уборок, детских болезней и капризов, — всё это вдруг показалось таким мелким и ничтожным на фоне его усталости и его зарплаты.
— Я… — начала она и осеклась.
— Что «я»? — он уже вставал из-за стола. — Всё, я устал, пойду спать. Поговорим завтра.
Он ушёл, а Марина осталась сидеть одна. В ушах всё ещё звучала эта фраза: «Ты просто сидишь дома». Она обвела взглядом кухню. Чистые тарелки в сушилке, вымытая плита, на столешнице — контейнеры с едой на завтра. В коридоре аккуратно стояла детская обувь, которую она чистила полчаса назад. В ванной дожидалась своего часа гора белья в стиральной машине. «Сижу дома», — горько усмехнулась она про себя. Ну да, сижу. Только вот присесть за весь день удалось минут на пятнадцать, пока Анечка спала.
Следующий день начался как обычно. Подъём в шесть тридцать, потому что Анечка решила, что выспалась. Каша, которая пригорела, пока Марина пыталась найти запропастившийся носок Егора. Разлитое по свежевымытому полу молоко. Сборы в садик, сопровождавшиеся классическим «не хочу, не буду, не надену». Когда она наконец выпроводила Егора и Вадима, а потом усадила Аню играть с кубиками, у неё было ровно полчаса, чтобы привести в порядок кухню и запустить стирку.
Но Анечка решила иначе. Кубики ей надоели, и она потребовала маму. Она цеплялась за ноги, ныла, просилась на ручки. Марина пыталась готовить обед, держа дочь на одной руке. Суп получился, но на это ушло вдвое больше времени и сил. Потом прогулка. Одевание Анечки — это отдельный квест с уговорами, слезами и погонями по квартире. На улице дочка сначала отказывалась идти, потом убегала в сторону проезжей части. Вернувшись домой, Марина чувствовала себя выжатой, как лимон. А ведь нужно было ещё покормить Аню, уложить её спать, убрать разбросанные игрушки, погладить бельё и приготовить ужин. А потом забрать Егора из садика, выслушать его рассказы, покормить, сделать с ним аппликацию, искупать обоих и уложить спать.
Когда вечером Вадим пришёл домой и увидел её, сидящую на диване с закрытыми глазами, он хмыкнул:
— Ну что, отдохнула за день?
Марина открыла глаза. Внутри что-то щёлкнуло. Спокойно, без надрыва.
— Да, Вадим. Отдохнула. Просто сидела дома.
В субботу утром Марина проснулась с чётким планом. Вадим сладко спал, радуясь выходному.
— Вадим, просыпайся, — она легонько потрясла его за плечо.
— М-м-м, чего тебе? Дай поспать, — пробормотал он, натягивая одеяло на голову.
— Я сегодня ухожу. У меня дела, — твёрдо сказала Марина.
Он высунул голову из-под одеяла и недоверчиво посмотрел на неё.
— Какие ещё дела в субботу?
— Женские. Очень важные. Ты же справишься с детьми? Ты ведь дома будешь, отдыхать. Это же просто.
На его лице отразилось целое смятение. Отдых под угрозой.
— В смысле? А… а что делать надо?
— Всё как обычно. Покормить, погулять, поиграть, уложить Аню на дневной сон. Обед в холодильнике, нужно только разогреть. Ужин сваришь сам, картошка и мясо в морозилке. Ну и порядок поддерживай, пожалуйста. Я вернусь вечером.
Она говорила это с такой деловой уверенностью, что он не нашёл, что возразить. Наверное, решил, что она идёт на маникюр или встречаться с подругой. «Ну и ладно, — читалось в его взгляде, — справлюсь как-нибудь. Что там делать-то».
Марина оделась, поцеловала сонных детей и вышла из квартиры. На самом деле никаких дел у неё не было. Она просто поехала к маме.
— Мам, привет, — она обняла Тамару Петровну на пороге. — Можно я у тебя сегодня день посижу? Просто посижу.
Мама посмотрела на неё внимательно, всё поняла без слов.
— Проходи, дочка. Чай будешь? Или сначала поспишь?
Марина выбрала чай. Сидя на уютной маминой кухне, она рассказала ей про слова Вадима.
— Ох, мужики… — вздохнула Тамара Петровна, наливая чай. — Они думают, если денег в дом принёс, то всё, миссию выполнил. Твой отец тоже таким был поначалу. Всё твердил, что я на курорте, а он на каторге.
— И что ты сделала? — с интересом спросила Марина.
— А я ему однажды записку оставила. «Дорогой, я уехала на курорт. Борщ в кастрюле, дети в комнате. Вернусь, когда закончится путёвка». А сама ушла к соседке на три часа. Телефон домашний с собой унесла. Когда вернулась, он сидел посреди разгрома, бледный, с двумя ревущими спиногрызами на руках. С тех пор больше таких слов не говорил. Понял, что мой «курорт» потяжелее его «каторги» будет. Так что ты правильно сделала. Пусть попробует.
Первый звонок от Вадима раздался около одиннадцати.
— Марин, привет. А где каша? Я не нашёл.
— Какая каша? Её сварить надо, Вадим. Крупа в шкафчике.
— А… сварить… Понятно. А как её варить?
Марина терпеливо объяснила пропорции. Судя по звукам на заднем плане, Анечка уже вовсю капризничала.
Второй звонок был через час.
— Она не ест кашу! Она её размазала по всему столу и по себе! И орёт!
— Дай ей йогурт, он в холодильнике.
— А Егор что-то всё разбросал, я не могу найти пульт от телевизора!
— Поищи под диваном, — вздохнула Марина.
Третий звонок застал её за просмотром старого фильма с мамой. Голос у Вадима был уже не просто встревоженный, а панический.
— Марина! У Ани температура! Что делать?
— Какая температура?
— Не знаю! Она горячая! И плачет! Я дал ей нурофен, который ты показывала, а она его выплюнула!
— Вадим, спокойно. Где градусник?
— А где он?
— В аптечке, в комоде. Померяй температуру и перезвони.
Температура оказалась тридцать семь и два. Зубы. Обычное дело. Но для Вадима это был апокалипсис. Марина объяснила, как вставить свечку, как успокоить ребёнка. В трубке был слышен отчаянный рёв Ани и крики Егора: «Папа, я хочу гулять!».
— Вадим, — сказала она, — я приеду через пару часов. Постарайся продержаться. Ты же дома, отдыхаешь.
Последний звонок был самым коротким.
— Марин, приезжай. Пожалуйста. Я больше не могу.
Когда она вошла в квартиру, её встретила картина, достойная кисти художника-апокалиптика. На кухне на полу валялись кастрюли, стол был липким от йогурта. В гостиной были разбросаны все игрушки, какие только существовали в доме. По телевизору на полной громкости орали мультики. Егор сидел на диване с планшетом, а на ковре, среди этого хаоса, спал Вадим. Он лежал в какой-то неестественной позе, обнимая подушку, а рядом, прижавшись к его спине, спала Анечка, с красными от слёз щеками.
Марина тихо закрыла дверь. Она не стала его будить. Просто начала молча убирать. Собрала игрушки, вымыла посуду, протёрла пол. Когда она заканчивала, Вадим проснулся. Он сел на ковре и посмотрел на неё виноватыми, измученными глазами.
— Марин… — прошептал он. — Прости меня. Я… я не знал. Я думал, это… просто.
Он встал, подошёл к ней и крепко обнял.
— Я такой дурак. Ты не сидишь дома. Ты… ты держишь на себе весь наш мир. А я этого не видел. Прости.
Марина прижалась к нему. Обида, которая сидела в ней камнем, начала таять. Он понял. Не из её слов, не из упрёков. Он понял это своей шкурой, каждой своей уставшей клеткой.
С того дня что-то изменилось. Вадим не стал идеальным мужем и отцом, нет. Но он начал видеть. Он стал замечать её усталость. В выходные он сам предлагал пойти погулять с детьми, чтобы она могла отдохнуть. Он научился варить кашу и даже иногда мыл посуду без напоминаний. Он больше никогда не говорил ей, что она «просто сидит дома».
А пальто он купил ей на следующий же день. Самое лучшее, тёплое и красивое. Когда она вертелась перед зеркалом, он подошёл сзади, обнял её и тихо сказал:
— Тебе очень идёт. Ты у меня самая лучшая. И работа у тебя самая важная на свете.
И Марина, глядя на их отражение, поняла, что липкий пол на кухне иногда может стать началом чего-то очень хорошего.
А вам, дорогие читательницы, приходилось ли когда-нибудь доказывать близким ценность своего домашнего труда? Поделитесь своими историями в комментариях, очень интересно узнать, как вы справлялись с подобным непониманием в семье.