Заключительная
Зал суда
Зал суда был похож на душный, переполненный аквариум. Анна сидела в своём стеклянном кубе, на скамье подсудимых, и чувствовала себя редкой, диковинной рыбой, на которую пришли поглазеть все жители города. Воздух был спёртым, пах пылью, дешёвым парфюмом и человеческим любопытством. Она слышала тихий гул перешёптывающихся зрителей, щелчки затворов фотоаппаратов, скрип деревянных скамей. Она была спокойна. Пугающе спокойна. За недели, проведённые в СИЗО, она прошла все стадии отчаяния. Теперь осталась только выжженная, серая пустота и тупая готовность к любому исходу.
Её защищала Катя. Девушка её бывшего. Ирония судьбы, которую Анна оценила бы, если бы у неё ещё остались силы на эмоции. Катя была блестящим адвокатом — собранным, жёстким, умным. Она делала всё возможное, но они обе понимали: это битва Давида с Голиафом. Против них была вся мощь государственной машины, слёзы Светланы, которые так любили присяжные, и, главное, репутация самой Анны.
Процесс шёл к концу. Прокурор, полный праведного гнева, произносил свою заключительную речь. Он рисовал её портрет ядовитыми, сочными красками. «Хладнокровная манипуляторша… безжалостная хищница… волк в овечьей шкуре… чудовище в ангельском обличье…» Анна слушала его и не узнавала себя. Или, наоборот, впервые видела себя со стороны так, как её видели все эти люди. Она смотрела на присяжных. На их лицах было написано отвращение и праведный гнев. Они уже вынесли ей свой приговор.
Когда прокурор закончил, в зале повисла тишина. Судья, уставший пожилой мужчина, обратился к Кате:
— Защита, у вас есть последние свидетели?
Анна посмотрела на Катю. Свидетелей у них не было. Игра была проиграна.
Но Катя уверенно встала.
— Да, ваша честь. Защита вызывает свидетеля, Рощина Антона Глебовича.
По залу пронёсся удивлённый гул. Анна непонимающе уставилась на Катю. Тоша? Что она задумала? Внутри у неё всё похолодело от страшного предчувствия.
Дверь открылась. В зал вошёл судебный пристав, ведя за руку маленького мальчика. Тоша. Он был одет в строгий серый костюмчик, который делал его похожим на маленького, испуганного взрослого. Он шёл, глядя себе под ноги, и весь его вид говорил о том, как ему страшно. Он сел на высокий стул для свидетелей. Его ноги в маленьких ботиночках даже не доставали до пола.
В зале повисла абсолютная, мёртвая тишина.
Катя подошла к нему. Её голос, обычно такой твёрдый и уверенный, стал тихим и мягким, как у матери.
— Антон, здравствуй. Меня зовут Екатерина. Не бойся. Здесь никто тебя не обидит. Ты можешь просто рассказать нам, что ты помнишь о том дне, когда вы с мамой были в гостях у тёти Светы?
Тоша молчал, глядя на неё широко раскрытыми, как у совёнка, глазами. Он медленно обвёл взглядом зал. Нашёл в толпе Алису. Она сидела рядом с Кириллом, бледная, как полотно, и едва заметно кивнула ему. Это был их условный сигнал.
— Я… я помню, — прошептал он в микрофон, и его детский голос разнёсся по всему залу.
— Что ты помнишь, солнышко?
— Мы с Егором играли в прятки. Я спрятался в шкафу. В спальне.
— И что ты видел из шкафа?
Тоша замолчал. Он посмотрел на свою маму. Анна смотрела на него сквозь пуленепробиваемое стекло, и в её глазах был ужас. Она начала понимать, что происходит. Она беззвучно шевелила губами: «Нет, Тоша… молчи… не надо…»
— Антон, что ты видел? — мягко повторила Катя.
— Дядя Сергей спал. А потом… потом пришёл он.
— Кто «он», Антон?
Тоша опустил глаза. А потом поднял их и посмотрел прямо на Глеба, который сидел в первом ряду с самодовольной ухмылкой.
— Мой папа, — тихо сказал мальчик.
Глеб напрягся, его ухмылка исчезла. Прокурор удивлённо поднял бровь.
— И что делал твой папа?
Тоша посмотрел на Анну. Она отчаянно мотала головой. Нет. Нет. Нет.
Он сделал глубокий, судорожный вдох.
— Я видел… я видел, как мой папа… он подошёл к кровати. Он взял подушку. Большую, белую. И… и положил её на лицо дяде Сергею. И держал. Долго-долго. А дядя Сергей… он сначала дёргался, а потом перестал.
Тишина в зале стала оглушительной. Анна смотрела на своего маленького, семилетнего сына, который с серьёзным, почти взрослым лицом говорил эту чудовищную, выученную, спасительную для неё ложь. Она смотрела на Алису, которая сидела с каменным лицом, но её побелевшие костяшки пальцев выдавали её. И она всё поняла. Это был их план. Отчаянный. Безумный. План, который придумала её дочь, её маленькая девочка.
Анна хотела закричать. Встать и сказать, что это враньё. Что её сын врёт, чтобы спасти её. Что настоящий монстр — это она. Но она не могла. Она смотрела на Тошу, на этого маленького, храброго солдата, который только что пожертвовал своей душой ради неё, и понимала, что не имеет права его предать. Она должна была принять эту жертву. И жить с ней. Жить с осознанием того, что её дети пошли по её стопам. Что они научились лгать и манипулировать, чтобы выжить. Что она сама сделала их такими.
Слёзы текли по её щекам. Но это были не слёзы радости или облегчения. Это были горькие, обжигающие слёзы горя. Она оплакивала не свою возможную тюрьму. Она оплакивала потерянный рай. Потерянное детство своих детей.
Вердикт
После показаний Тоши всё изменилось. Дело разваливалось на глазах. Прокурор пытался протестовать, кричал о том, что ребёнок напуган и его показания нельзя принимать всерьёз. Но было поздно. «Обоснованное сомнение» было посеяно. Присяжные совещались недолго.
Анна стояла, ожидая вердикта. Она уже ничего не чувствовала.
— …на основании вердикта присяжных, суд постановил: признать Миронову Анну Геннадьевну невиновной ввиду отсутствия неопровержимых доказательств её вины и оправдать по всем пунктам обвинения. Освободить из-под стражи в зале суда.
Щёлкнул замок на двери её стеклянной клетки. Она была свободна.
Когда она вышла, она первым делом посмотрела на место, где сидел Глеб. Оно было пустым. Он сбежал. Понял, что теперь главным подозреваемым станет он.
Тихие дни
Они вернулись домой. Втроём. Анна, Алиса и Тоша. Дом встретил их тишиной. Но это была уже другая тишина. Не та, что была раньше — напряжённая, звенящая. А новая — спокойная, но тяжёлая, пропитанная невысказанными словами и общей виной.
Они начали жить. Простой, обычной жизнью. Анна снова готовила завтраки. Алиса ходила в школу, где с ней снова начали здороваться. Тоша… Тоша снова начал говорить. Он играл в свои игрушки. Он смеялся. Но иногда, по ночам, Анна слышала, как он плачет во сне.
Они никогда не говорили о суде. Никогда не вспоминали тот день. Эта тема стала абсолютным табу. Они все знали правду. Каждый свою. И каждый жил с ней, как мог.
В один из вечеров они сидели все вместе в гостиной. За окном тихо падал снег. Анна смотрела на своих детей. На Алису, которая за один год стала взрослой женщиной, научившейся лгать лучше, чем она сама. На Тошу, который за один день стал лжесвидетелем и, возможно, спасённым, а возможно, навсегда потерянным мальчиком.
Она спаслась. Они были вместе. Но она понимала, что та, старая Анна, умерла. Умерла в тот момент, когда услышала ложь своего сына. А эта, новая… она только училась жить. Училась жить с ценой, которую они все заплатили за её свободу.
Она подошла к детям и просто обняла их. Крепко-крепко. И они сидели так, втроём, в тишине. Семья, спасённая ложью. Семья, навсегда изменённая этой ложью. Семья, которая будет учиться жить дальше. Вместе. В своём тихом омуте.
