Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
Вследствие данного Осипу Августиновичу Тридону слова "приехать в Знаменское ко дню рождения (20 июня) молодой Нарышкиной", я отправился туда с моим компаньоном-англичанином Витмидом, взяв с собой 6 человек отборных моих певчих.
Замечу кстати, что тогдашняя дорога из Москвы через Богородск, Покров, Владимир, Суздаль, Шую и Лух была "адская" в летнее время. Губернская эта дорога шла большей частью по пескам, тундрам, урёмам, а болотистые нередкие пространства вымощены были бревенчатыми кругляками, от коих одинаково почти ломались экипажи и людские кости.
Свита моя была почти что прежняя, за исключением Леона Капенштейна, оставшегося в Москве по своим делам. Молодая именинница была тогда весьма интересной и быстро распускалась, как роза, хотя худенькая собою, и начинала уже производить "что-то вроде впечатления" на меня.
В числе коротко знакомых. Е. И. Нарышкиной была соседка ее княгиня Наталья Ивановна Хилкова, урожденная княжна Вадбольская, давно вдова и у которой было двое детей: дочь, княжна Елизавета Михайловна, прелестное существо, умершая чахоткой в Москве в 1835 году, и сын, князь Александр Михайлович. Княжна была годами тремя старше молодой Нарышкиной, а князь ровесник последней, и с нею в детстве он игрывал в куклы.
В Знаменском мы затеяли домашний спектакль из французских водевилей, который, благодаря увлекательной игре и грациозной наружности княжны Хилковой, имел полный успех. При раздаче ролей я, как режиссёр, отдал "любовников" на долю молодого князя Хилкова и не ошибся. Джентльменская (хотелось было мне сказать "комильфотная") его наружность при развитом уже в нем изящном вкусе одевания, делала, из него отличного "jeune premier" ("любовника").
Амплуа "отцов" (père noble) я отдал Осипу Августиновичу Тридону, оставив себе "драматические и комические" роли. Молодая Нарышкина не совсем охотно, не знаю почему, играла, и театр не особенно ее забавлял; но она, зато брала личиком и идеальной почти своей талией, не уступавшей журнальной гравюре мод.
Однажды наш фортепианный тапёр-аккомпаниатор, поляк Кунцевич сбился в одном куплете, петом Тридоном, к большой досаде нашего père noble, который, прервав пение, обратился к публике со словами: "Ah, le malheureux! Il m’a fait manquer mon plus beau manquer" (Ах злодей! Из-за него не удалось мне спеть самое лучшее). Актеры и зрители разразились хохотом при этой выходке.
В антракте я пропел песнь разбойника "Что отуманилась зоренька ясная", Александра Егоровича Варламова, в надлежащем полном костюме, и также не без приключений. Когда раздался свист (принадлежность этой арии), собачка молодой Нарышкиной прыгнула на сцену и принялась лаять на меня.
Помню, однако же, что чисто парижский акцент Осипа Августиновича, хотя и без особенно сценических дарований, давал ему немалое над нами превосходство, хотя и мы силились произносить как французские артисты Московской тогдашней труппы.
Любому актеру известно, что репетиции бывают веселей, чем представления, когда участвующие интимны между собою. Шитье нарядов и театральных костюмов приятно заботят матушек, дочерей-актрис; мужская же половина артистов превращается в архитекторов, механиков и живописцев.
К последней категории принадлежали я и Витмид, отличный ландшафтный рисовальщик. Из под наших кистей являлись новые декорации и возобновлялись старые, работы доморощенного, но талантливого артиста из дворовых Абакумова. Особенно потешало нас хоровое пение французских куплетов моими Порзненскими певчими "с русским их акцентом".
Публика была довольно многочисленна, приезжали из отдаленных даже мест. Не из последних в аплодисментах был тучный француз г-н Моро, бывший когда-то гувернером князя Дмитрия Алексиевича Щербатова и продолжавший жизнь до конца, в доме матери своего воспитанника, княгини Анны Ивановны Щербатовой, приезжавшей каждое лето в свое имение, сельцо Высокинцы, Тарусского уезда, и делами ее заведовал г-н Моро.
Современник отца моего (Дмитрий Петрович Бутурлин), г-н Моро помнил артистическую его игру в домашних спектаклях, haute comédie, и имел любезность сказать мне, что "драматический талант, по-видимому, наследственное дело в нашем семействе", и вместе с тем сообщил мне "о поразительном сходстве между княжной Хилковой и королевой Гортензией", дочерью Жозефины и матерью императора Наполеона III, слывшей красавицей.
Из ближних соседей Е. И. Нарышкиной и старых ее знакомых, было семейство Веселовских, состоявшее из старого холостяка Петра Ильича и трех его сестер старух-барышень, Анны, Авдотьи и Татьяны Ильинишен, доживших до 80 и более лет.
Первую из этих двух звали в семействе "ма сёр Юдокс", она управляла всем домом, держала своего "мон фрера" почти как бы под опекой, а своих сестер в "решпекте". Младшая, Татьяна Ильинишна, переименована была, по принципиальному обычаю, в "Темиру" (здесь некий лирический образ, благодаря графу Хвостову (ред.)).
Отставной капитан, со времён суворовского Итальянского похода, Петр Ильич Веселовский был человек добрейшей души, любил общество и долго был Тарусским уездным предводителем, обстоятельство, составлявшее календарную эпоху в его жизни, нечто вроде того, как кража окороков у гоголевского Плюшкина, и потому, для указания времени какого-нибудь случая, он вставлял "в те поры-с я был предводителем".
Единственной его прихотью было провести два, много три зимние месяца в Москве, поиграть в вист (в чем он отличался) в Английском клубе; но "ма сёр Юдокс" была на этот счет безжалостна и не каждогодно удовлетворяла его желанию. В эти поездки она одна сопровождала его; обе другие сестры безвыходно жили в сельце Салтыкове, и если верить слуху, то Авдотья Ильинишна никогда в жизни не бывала в Белокаменной, от которой Салтыково было не более 115 верст, слух, который она всегда опровергала с негодованием.
На продовольствие московской жизни брата с сестрой и их прислуги высылался туда обоз с мукой, капустой и даже с солеными огурцами.
Оставшимся дома сестрам привозилось нередко в гостинец по куску недешевой материи на платье, и такие куски копились и хранились не шитыми, в комоде Анны Ильинишны. Говорят, что выдавалось остальным двум сестрам по 300 р. в год на их туалет и карманные деньги. Во всем остальном они были как немые фигуры в балете: без спроса сестры-хозяйки не смели брать ни одну лошадь с конюшни, или дать приказание буфетчику.
Помню, однажды (в позднейшее время) Авдотья Ильинишна обещала жене моей приехать в какой-то назначенный день; но как обещание дано было без предварительного на то согласия "ма сёр Юдоксы", то последняя, узнав о том, будто бы нарочно разослала в тот день всех кучеров в разные стороны и тем помешала поездке своей сестры к нам.
Состояние Веселовских было весьма хорошее, около 1000 душ без всяких долгов. В Тарусском имении, где они жили, было около 200 душ; остальные, около 800, в Тульской губернии, всё в общем владении, без раздела между ними.
Салтыковский сад был регулярный, à là francaise (здесь французский), с аллеями стриженных стенами ёлок и торчащими, как гречневики, кронами. Перед домом квадратная площадка с кустами роз, до коих не дозволялось прикасаться. Домашняя обстановка была довольно грязная, хотя редкий день проходил без гостей, и скупость хозяйки-Юдоксы высказывалась во всем.
Обыденный и праздничный столь был одинаков, весь из домашней провизии, с неизбежным холодным (т. е. первым блюдом после супа) из ветчины с сушеным горошком, в более торжественные дни подавался вместо соуса пудинг с сабайоном. Пир на весь уезд, с танцами под звуки квартета из своих дворовых, бывал раз в год, в летнюю Казанскую, праздновавшуюся, не знаю почему, в Салтыкове (где церкви никакой не было, а приходской церковью усадьбы была Спас-Городище, в 4-х оттуда верстах).
День этот с нетерпением ожидался недоросшими уездными барышнями, в том числе молодой Нарышкиной и ее подругой Настасьей Алексеевной Бородулиной.
Парадное отделение дома, с расписанными стенами и плафонами, запертое в буднее время и не топившееся зимой, отворялось настежь и освещалось. Празднество начиналось обедом, на котором места указывались гостям по табелю о рангах и по общественному положению всякого в уезде. Как ни длинна была столовая, но в ней все не могли поместиться, и второразрядный стол был в соседней комнате.
За жарким поливалось почетнейшим из гостей по бокалу шампанского, причем намуштрованный официант лил "свысока", чтобы пена сильнее била и бокал казался бы полным. Менее почётным наливалось по бокалу донского, а третьему разряду (состоявшему из мелкого люда земского и уездного судов, казначейства и дворянской опеки) наливалось бурое цимлянское, но все таки в шампанских бокалах.
"Ма сёр" в эти дни не садилась никогда за стол, а обходила гостей, разговаривая с ними, сама же в промежутках закусывала "чем-нибудь" в дальнем своем кабинете.
Прислуга соответствовала вполне обстановке дома и состояла из поседевших, полуслепых и хромых лакеев. Для Казанского пиршества напяливались на них синие фраки допотопных времен, но, после разъезда гостей, фраки тотчас отбирались и поступали в кладовую до следующего торжественного случая.
Между лакеями первенствовал известный всему уезду Филатка, музыкант, живописец и землемер. Его артистической кистью были украшены стены малой гостиной с узорами под обои: работа чрезвычайно копотная, но изрядно весьма удавшаяся. Женская прислуга не имела у трех сестер иной клички, как Клашка (Клавдия), Матрешка, Настька; но эти Клашки и Настьки были себе на уме, и говорят, что по смерти своих трех барышень одна из них купила себе домик в Туле.
О летах Анны Ильинишны можно было угадывать приблизительно по тому, что она выезжала будто бы взрослой барышней в Смоленске на балы бывшего там губернатором Степана Степановича Апраксина, то есть, если не ошибаюсь, в царствование Екатерины.
Она была столь бодра, что в 1850-х годах (когда ей было minimum 70 лет) собственноручно выделывала огромные клумбы в своем цветнике и однажды зимой с 1857 на 1858 год, приехав на бал, за 36 верст, к уездному предводителю Дмитрию Александровичу Черткову, она засиделась там до 5 часов утра и, не ложась, уехала домой в возке.
Хороший наш знакомый артиллерист, ныне полковник, г-н Зимнинский утверждал, что "четверо Веселовских до того дожили, что потеряли способность умирать"; но время взяло свое: все они переселились помаленьку и поочередно в тот мир, "идеже несть болезни, печали, ни воздыхания", соблюв щедрой рукой Господню заповедь: "блаженны милостивии, яко тии помиловани будут", тогда как в свете они казались скрягами.
Мир праху их! Авдотья Ильинишна завещала, кажется, около 10000 рублей на перестройку приходской их церкви.
Другой сосед, с которым. Е. И. Нарышкина находилась искони в дружеских отношениях, был Ростислав Фомич Голубицкий, человек всеми уважаемый, обремененный многочисленным семейством при весьма ограниченных средствах к жизни; у него было всего, если не ошибаюсь, около 40 душ.
Образованием своим, манерами, чистым выговором французского языка, которым свободно владел, он резко выдавался из мелкопоместных и даже зажиточных его соседей.
Он происходил из хорошего, дворянского, хотя бедного рода (может быть, польского), воспитывался в доме князя Михаила Яковлевича Хилкова и остался "своим человеком" этом доме; а по соседству имения Хилковых, села Ильинского, со Знаменским, Ростислав Фомич был также в дружественных отношениях с тестем моим, Иваном Васильевичем Нарышкиным, со времени "общей их" молодости.
Этот князь Хилков был музыкантом и первой скрипкой в своем оркестре из крепостных; а так как и Р. Ф. Голубицкий "мароковал" с молодости на каком-то инструменте, то они вдвоем отправлялись на беговых дрожках со своими инструментами под мышкою из Тарусского имения в Москву для участия там в концерте и, выкормив там лошадь или переночевав, тем же порядком возвращались домой на следующий день.
Вот как не гнались тогда за комфортом в путешествиях по дорогам еще не шоссейным.
Г-н Голубицкий долго был уездным судьёй на тогдашнем окладе в 300 р., и совсем тем он был недоступен ни для какого рода взяточничества, в скорбной тогдашней общей почти атмосфере лихоимства. Зато и убогое его гнездо, сельцо Почево, с господским домом, крытым соломой, до конца жизни владельца бывшее в залоге Опекунского совета, то и дело что подверглось описи и продаже и если бы не выручал из беды родной его брат, Евграф Фомич, директор московской Сохранной казны, то пришлось бы семейству Голубицких идти хоть по миру.
У Ростислава Фомича сохранились также от высокого круга, в коем он вращался в молодости, гастрономические наклонности, и когда, немного позднее, я привез с собою в Знаменское, где уже я принят был женихом, отличного повара, то Голубицкий, накануне "званого моего обеда", приготовлял свой желудок пурганцом (здесь рвотное) для лучшей оценки моего вателя и для большого, конечно, вмещения в довольно и без того округленное свое брюшко этих образцов "французского поварского искусства".