Новая реальность
Холод. Первое, что Анна осознала, придя в себя, был холод. Не тот благородный, бодрящий мороз Светлогорска, а сырой, въедливый холод казённого учреждения. Он шёл от бетонного пола, от влажных стен, от тонкого матраса, на котором она сидела. Второе — это звук. Мерный, монотонный гул люминесентной лампы под потолком, похожий на жужжание назойливой мухи, от которой невозможно отмахнуться. И третье — запах. Смесь хлорки, дешёвой еды и несмываемого человеческого несчастья. Она была в СИЗО. Её роскошное свадебное платье сменила серая, бесформенная тюремная роба. Её идеальную укладку — спутанные, тусклые волосы. Её статус — номер на двери камеры. Она оглядела своих сокамерниц — двух уставших, побитых жизнью женщин, которые смотрели на неё с ленивым, звериным любопытством.
«Новенькая? А ты за что, кукла? Мужа пришила?» — щербато улыбнулась одна.
Анна молчала. Она смотрела на них своими голубыми, ставшими почти прозрачными глазами, и они быстро теряли к ней интерес. Она была для них чужой. Слишком красивой, слишком породистой, слишком сломленной по-своему.
Она больше не была королевой. Здесь её чары не работали. Её улыбка не открывала двери. Её красота не вызывала восхищения, только зависть и презрение. Весь её арсенал, всё её оружие, которое она так оттачивала годами, оказалось бесполезным. Она была никем. Просто номером в тюремной ведомости. И от этого осознания её охватывал животный, первобытный ужас. Она забивалась в угол своей койки, обхватывала колени и пыталась дышать. Медленный вдох. Медленный выдох. Она вспоминала своих детей. Алиса. Тоша. И её страх сменялся холодной, тихой яростью. Яростью, которая не давала ей окончательно сломаться. Она выживет. Она всегда выживала.
Публичное отречение и личная бездна
Павел стоял за трибуной в конференц-зале мэрии. Вспышки фотокамер били в лицо, как пощёчины. В зале стоял гул десятков голосов. Он поднял руку, призывая к тишине.
— Уважаемые журналисты, жители города, — его голос звучал чужим, как будто записанным на плёнку.
Он говорил правильные, выверенные слова. «Глубочайший шок… личное горе… доверие избирателей…» Слова. Пустые, как гильзы. Он говорил о «непреодолимых разногласиях», а сам видел её лицо в тот момент, когда она солгала о беременности. Видел ужас в её глазах.
— …я принял тяжёлое, но единственно верное решение. Сегодня утром мои адвокаты подали заявление о расторжении моего брака с Анной Мироновой.
Он закончил. Поднялся лес рук, посыпались вопросы. Но он поднял руку, останавливая их.
— Больше никаких комментариев по этому поводу не будет. Это моё окончательное решение. Спасибо.
Он развернулся и ушёл с трибуны с тем же каменным, непроницаемым лицом. Позже, в своём огромном, тихом кабинете, он подошёл к окну. Он смотрел на город, который он спас. Спас свою карьеру, свою репутацию. Он поступил как ответственный политик. Но на душе у него была выжженная пустыня.
Отчаянный план
Алиса сидела в дорогом, минималистичном офисе Кати, девушки её отца. Катя, умная, собранная, с холодным, аналитическим взглядом, изучала материалы по делу Анны.
— Алиса, — начала она мягко, но без тени сочувствия. — Я буду с тобой честна. Ситуация… плохая. Очень плохая.
— Но она не виновата! — воскликнула Алиса.
— Это не имеет значения, — отрезала Катя. — Имеет значение то, что есть у обвинения. А у них есть всё. У них есть свидетель — убитая горем вдова, которой поверят все. У них есть мотив — по их версии, твоя мать хотела получить доступ к деньгам Сергея через свою подругу. У них есть биография твоей матери, где муж умер при загадочных обстоятельствах. А что есть у нас? Ничего.
— Но её подставили! Это сделал Глеб! Он угрожал Светлане!
— У нас нет ни одного доказательства этого. Ни одного. С юридической точки зрения, это дело практически невозможно выиграть. Я могу взяться за него, но я не волшебник. Я не могу сотворить чудо. Шансов на оправдательный приговор… почти нет.
Алиса слушала её, и мир сужался до одной точки. Шансов нет. Маму посадят. Надолго. Глеб заберёт Тошу. Навсегда.Она вышла из офиса Кати, как из морга. Вердикт был вынесен: «шансов нет». Закон был глухой, бетонной стеной. Но что, если… что, если в этой стене есть потайная дверь, которую никто не видит? Мысль была уродливой, она родилась где-то в глубине живота, вызвав приступ тошноты. Алиса сначала отогнала её, как что-то грязное, постыдное. Но мысль вернулась, цепкая, как репей. Всё дело в свидетеле. В Светлане. Её слово против слова Анны. А что, если… появится другое слово? И тут, к своему ужасу, она услышала в своей голове голос. Не свой. Голос своей матери — холодный, практичный, безжалостный.
Если проблема в одном свидетеле, значит, его показания должен опровергнуть другой.
Ложное воспоминание
Она подкараулила Тошу после школы. Она отвела его в парк, на их любимую скамейку у пруда.
— Тоша, — начала она очень осторожно, глядя ему в глаза. — Нам нужно поговорить. О маме.
Мальчик напрягся.
— Ты же знаешь, что маму могут посадить в тюрьму? На очень-очень долго?
Тоша испуганно кивнул.
— И ты знаешь, что дядя Глеб хочет забрать тебя навсегда? И увезти в другой город? И мы с мамой тебя больше никогда не увидим?
Глаза Тоши наполнились слезами.
— Вот, — сказала Алиса. — А я знаю, как сделать так, чтобы этого не случилось. Как спасти маму и сделать так, чтобы ты остался с нами. Но мне нужна твоя помощь. Ты должен будешь поговорить с хорошими, добрыми людьми. И рассказать им правду. Правду, которая поможет маме.
Она взяла его маленькую ручку в свою.
— Тоша, вспомни, пожалуйста, тот день. Когда вы с мамой были в гостях у тёти Светы. Когда дядя Сергей… уснул. Ты ведь был там, да? Ты что-то видел в той комнате?
Мальчик молчал, глядя на неё широко раскрытыми от ужаса глазами.
— Я знаю, что ты испугался. — Тоша, посмотри на меня. Ты же хочешь помочь маме? Очень-очень хочешь? Чтобы она вернулась домой? Я тоже. Но для этого нам нужно, чтобы ты всё-всё правильно вспомнил. Иногда, когда случается что-то страшное, память, она как будто ломается, как игрушка. Давай мы её «починим» вместе, хорошо? Ты ведь помнишь, что в комнате была мама и дядя Сергей… а ещё кого-нибудь помнишь? Кто-то большой и злой? Помнишь, как дядя Глеб кричал на маму у нас дома? Он ведь очень злой, правда? Может, он и на тётю Свету кричал? Может, это он… обидел дядю Сергея? Ты просто маленький, ты мог испугаться и перепутать. Но ты должен вспомнить, Тоша. Ради мамы. Подумай. Может, это был Глеб?
Она смотрела в испуганные, доверчивые глаза своего брата и, к своему ужасу, услышала, как из её собственного рта льются чужие, мамины слова. Вкрадчивые, убедительные, ядовито-сладкие. В этот момент она не просто была похожа на Анну — она была ею. Она лгала. Она манипулировала. Она создавала новую реальность. Она шла по стопам своей матери, по пути, который так отчаянно хотела избежать. И она знала, что переступает черту, с которой нет возврата. Но на кону была её семья. И ради неё она была готова на всё.
