Золотое 700-летие: инферно встали в очередь на перевоспитание
Заканчивалось семисотлетие правления Святослава Владимировича Романова. Мир дышал, как отполированный янтарь – прозрачный, тёплый, законченный. Христолюбивые подданные расселились по всей планете с его ровным уютным климатом и привыкли к райской жизни.
Царский соцпакет: 700 лет без морщин и ипотеки!
Люди рождались, но не умирали, потому что не болели и не старели. А всё потому, что никто не завидовал и не желал плохого, все доверяли друг другу, помогали, выручали и желали благ.
Царь-попечитель выполнил свой зарок поселить каждую российскую семью в собственный дом с садом и огородом. Созданные двести лет назад специальные строительные бригады сдавали усадьбы с часовенкой под ключ каждой молодой семье.
Типовые школы были давно закрыты. Передвижные, летучие команды педагогов обучали ребятню только тем предметам, к которым та была предрасположена, чтобы эти учебные предметы в будущем стали ядром профессии ребят.
Занятия проходили на свежем воздухе где-нибудь в чаще леса или на цветущем лугу в прекрасных лёгких сооружениях, напоминавших громадные шары-трансформеры, пирамиды, конусы или дирижабли, изготовленные из особо прочного, прозрачного материала.
В них были классы, залы, столовые, санитарные зоны. По утрам эти радужно переливающиеся мобильные школы, похожие на мыльные пузыри или воздушные шары, перемещались по нужным адресам, забирали учеников, взбегавшим вверх по выдвижной лесенке, и возвращались на стационарное место. А после занятий точно также развозили детей по домам.
Даже старожилы забыли о когдатошних школах как филиалах ада на земле, в которых дети мучились от постоянных стрессов, унижений, избиений, запредельных интеллектуальных и психоэмоциональных нагрузок, плохого питания и пугалок экзаменами.
В современной школе все оценки, тесты и переходные экзамены были отменены. Оставался единый итоговый – в лёгкой игровой форме. Все дети учились усердно, с желанием, а не из-под палки. Они активно двигались, пели, танцевали, рисовали, конструировали, изобретали. Много полезных вещей выполняли своими руками, фантазировали и воплощали идеи и выдумки. И всё это без намёка на заорганизованность.
Счастливое детство плавно перетекало в счастливую юность, а затем и в не менее счастливую взрослую жизнь. Ну а стариков как таковых на свете больше не осталось. Народ повсеместно был как на подбор атлетичным, подтянутым, румяным, пышущим здоровьем и энергией.
Все пункты программы построения Царствия Божия на земле Марьей и Андреем были выполнены, кроме одного – весьма устрашающего.
Глядя на сияние вокруг, она чувствовала под ногами трещину
“Одиннадцать тысяч, – шептали ей ночью стены. – Одиннадцать тысяч билетов в наш милый рай для тех, кто всячески мешал его строить!. Земной Эдем готов. Но последний кирпич – принятие в себя Денницу, – так и лежит под ногами невостребованным. Ты готова на подвиг… Но не уверена, что именно твои руки – те самые, что должны поднять этот кирпич”.
Целая рать демонических сущностей заканчивала пребывание в нижних слоях преисподней в качестве страдальцев. Они поднимались со дна. Медленно, как струйки чернил в воде.
В финале их ждало воплощение в человеческих телах. Все одиннадцать тысяч нечистых должны были родиться у самых стойких и боголюбивых мужчин и женщин. Каждому уже нашлась мать – святая, крепкая духом, готовая принять в утробу бурю и выкормить её в человека.
Всех, кроме одного – самого мятежного духа.
Люцимера. (Не Люцифера – она нарочно коверкала имя, чтоб не дать ему власти даже в звуке.)
Никто из будущих мам не решался впустить его в своё тело.
Марья помнила, что нашептали ей духи океанов на маяке мыса Горн, но всё в ней вопило против! Она трусила, да. Ощущала весь трагизм ситуации и пыталась прикрыть его тонкой плёнкой бодрячества.
Но и считала, что перебегает дорогу более подготовленной личности, которая может с большим успехом зачать и родить Денницу.
А где-то внизу, в забытых пещерах мироздания, на самом его дне, кто-то, потерявший надежду, уже зашевелился.
Марья созвала на совещание в “Погодку” целую толпу святых женщин, а также всех своих дочерей, внучек и невесток, и задала им вопрос: что делать? Кто готов стать матерью самого непослушного во вселенной ребёнка?
Тишина в зале была такой густой, что в ней можно было утонуть. Женщины замерли, словно превратились в соляные столпы – не от страха, а от осознания: вот она, та самая развилка мироздания.
Марья стояла, перебирая складки светлого, как ангельское крыло, платья и такого же хрупкого.
Вечно молодые женщины одна прекрасней другой пугливо посматривали друг на дружку и отводили глаза.
И вдруг раздался звонкий, свежий голосок:
– Я готова!
– Кто, подними руку! – попросила Марья.
– Да я же, мам!
Марья стремительно подошла к Элиане. Её платиновая красоточка сидела прямо, как доска, и была белой, как мел.
– Мама, я была в раю своевольной ангелицей и наделала там много шороха! И сбежала оттуда в этот мир ради Андрея. Я готова принять в себя Денницу при условии, что отцом будет Андрюша. Пусть поработает на благое дело.
– Эля, ты сейчас как Жанна д’Арк, готовая в бой. Доченька, этот детёныш будет невероятно сложным! Он может причинить вред твоему организму. Он родится ущербным. Ты уверена, что сможешь его полюбить, отогреть его ледяное сердце или хотя бы не бояться? Хотя, опять же, может статься, всё будет как раз наоборот.
Белые волосы Эльки дыбились, словно нимб, собранный в небрежный пучок, как у подростка, который только что дрался за углом. Ангельски-голубые глаза, но взгляд – стальной, с прищуром, точно оценивал, с какой стороны подойти к Люцимеру, чтобы дать ему под дых.
– С Андреем я всё смогу! Мама, – вдруг сказала она, и в голосе зазвучала та самая "ангелица", которую все давно забыли. – Я не боюсь. Если он – последний камень на дороге к Царству…
Она нарочно улыбнулась слишком широко – так, что у многих в зале дрогнуло сердце.
– То кто, как не я, должна его поднять?
Тишина треснула. Кто-то всхлипнул. Кто-то перекрестился. А где-то в самых нижних пределах реальности что-то дёрнулось – будто спящий услышал своё имя. Люстры вдруг закачались, как при землетрясении. А в углу зала, там, где тень лежала особенно густо, воздух вдруг дрогнул – словно кто-то невидимый... раскачал здание.
Лейла подошла к Эльке, как хирург к операционному столу, и с металлом в голосе заявила:
– За всё мировое зло, которое случилось по его вине, он, скорее всего, по медицинским показаниям будет абортирован или погибнет в раннем возрасте, и потом будет рождаться и “сбегать” ещё не раз. Пока не научится... не выживать, а любить.
Элька зажмурилась, будто перед ней разверзся учебник по эсхатологии:
– Ну не-е-ет, я готова только на первый, – тут же парировала Элька. – И ещё, мам, я хочу, чтобы вы с папой потом забрали его у меня и растили сами. Или отдали Веселинушке. Я же знаю себя – придушу с пелёнок!
Марья от волнения затряслась. Больше всего на свете ей хотелось оттащить дочь от страшной участи. Она села на стул, будто ноги вспомнили, что 700 лет – это всё-таки возраст. И задумалась. Тишина густела, как кровь на ране. Марья с усилием начала говорить, словно вытаскивала из себя занозу вековой боли:
– Он был зеркалом, которое показывало нам наше безобразие. Но даже зеркало…
Она улыбнулась по-матерински, будто речь шла не о князе тьмы, а о двойке по арифметике,
– Можно перевесить в светлую комнату. Милые, никто толком о Деннице не знает. Он, как и Иуда, выполнял свою чёрную работу в космогоническом сценарии. Сперва в пределах разумного, потом вошёл во вкус, захотел много и сразу. Люцимеру выпала роль искусителя, подзуживателя мучителей и карателей Христа, как и миллиардов человеческих душ. Он был главным вербовщиком, рекрутёром людей в скверну. Как рентген, проявлял в людях затемнения и делал всё, чтобы пятна переросли в сплошную черноту.
Что-то с шумом упало за окном, все вздрогнули.
– Но я знаю точно: нельзя бояться зла! – почти выкрикнула Марья. – Оно питается нашими страхами. Надо попросить у Бога смелости и сил, переступить через зло и с улыбкой идти дальше. Тогда оно скукожится и пропадёт. Ты, Эля, бесстрашница! Да, ты была ангелицей. Но теперь ты моя дочь. И всё во мне кричит: тебе в это влезать нельзя!
В зале стояла мёртвая тишина. Женщины боялись пошевелиться.
– Рано или поздно и этот блудный сын вернётся к любящему Отцу, и Тот откроет ему свои объятья. И тогда история мира пойдёт по новому – сияющему маршруту.
Когда Марья заговорила о «блудном сыне», Элька неожиданно сжала кулаки – не от злости, а от чего-то другого:
– Мама... а если он и правда вернётся к Богу?
И в голосе её вдруг проснулась ангелица – та, что 700 лет назад пела в хоре у Престола и роняла перышки от недоумения, улавливая человеческую боль.
Элька: крылья за спиной и кулаки в карманах
...Марья не виделась с Андреем полгода, но была уверена, что он уже знает о выборе Эльки его в качестве будущего отца Люцика.
А Эля после судьбоносного собрания поссорилась с мужем, главой российских мормонов.
– Хочу подвиг, но только от пэпэ! – бросила она Петру как перчатку в лицо. Он отхлестал её вожжами, но упрямство Эльки лишь укрепилось. Она сидела на хлебе и воде, а глаза её горели, как у святой на костре.
И теперь Марье предстояло утрясти этот вопрос с Андреем.
Её кидало в озноб. Ей было мучительно страшно за дочку. Хотелось заслонить доченьку собой. Она понимала: бедная Эля вызвалась на это безумие только ради того, чтобы снова оказаться в объятьях любимого Андрея.
Марья плакала ночами, Романов как мог её утешал. Вот и в ту ночь он проснулся от того, что её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он поводил рукой по её лицу: оно было мокрым.
– Куда она лезет, моя малышечка? – всхлипнула царица-попечительница. – Как же больно, Свят! Она готова на это подвиг меньше всех. Этот плод может подчинить её себе, превратить в своё человекоорудие. Здесь нужна личность уровня святой, а Элька – маленькая, взъерошенная ангелишка, и силёнки у неё воробьиные. Выскочила с шашкой наголо против ядерной боеголовки.
– Да не переживай ты так, Андрей всё равно откажется, – пытался остановить ливень слёз жены Романов. – Он же в адеквате. Элька просто решила ещё раз попытаться его захомутать. Типа, оцени, ковбой, мою отвагу из любви к тебе.
– Свят, как её спасти?
– Никак! Её судьба – в руках Андрюхи.
– Я готова валяться у него в ногах, чтобы он не согласился.
– А он и без валяния не согласится. Он же как облупленную знает нашу безбашенную Эльку! Мало он от её выходок настрадался?
Гефсиманская ночь для матери экс-князя тьмы
И тут Марья обдало могильным холодом. Она со стоном попросила:
– Свят! Обними меня. Холодно.
– Я с тобой, Марунечка!
– Я отталкивала эту мысль, отгоняла. Носила её в себе, как неразорвавшуюся гранату, которую не могут обезвредить даже самые надёжные руки. Но она вгрызается в мой мозг и сверлит его!
Романов вздохнул так тяжело, словно на грудь ему положили жернов.
– Я тоже думаю об этом с ужасом.
– Но я не хочу!
– Бедная моя Марунечка. На нашей планете есть только два сверхчеловека, которым под силу взвалить на себя эту ношу. Это ты, прекраснейшая из женщин, и Андрей, лучший из мужиков. Вы солдаты Бога.
Марья заплакала в голос и сунула голову под подушку, словно пыталась закопать в ней весь свой ужас. Ей стало так плохо, как не было ещё никогда в жизни.
– Свят, мне нужно в часовню... сейчас же…– голос её был похож на треск льда. – Мне ужасно тяжело и одиноко! Я хочу молиться и просить у Бога укрепления духа.
– Христос молился в Гефсиманском саду и просил укрепления духа. Ему было одиноко. Его ученики, здоровенные лбы, мертвецки спали. А я буду непрерывно за тебя молиться. И весь наш романовско-огневский клан, и весь наш народ будет за тебя молиться. Ангелы встанут за тебя стеной. А ваши гены... – он многозначительно прищурился, – будут глушить его гордыню, как русский «Кашалот» – подлодку НАТО!
И Марья уснула – с мокрой подушкой, но с сухими глазами.
Секретный разговор с небесными наставниками.
На рассвете прибыл Андрей, бледный, но твёрдый, как скала перед штормом. Они вместе пошли в сад и долго разговаривали втроём.
Вскоре к ним присоединились два дивной красоты белокурых существа с крыльями, шелестевшими на ветру, как страницы Книги Жизни.
Один из них, Зуши, посадил Марью возле себя и, глядя ей в глаза своими ласковыми очами, сказал:
– Он сейчас на дне преисподней, в самом мрачном месте. Опутан и скован тоннами толстых цепей. Это двухмерный мир, поэтому он сплющен, а его крылья раскрошены. Иногда он лежит смирно, но чаще изрыгает проклятия и стоны. И с силой возит звеньями цепей по дну, отчего весь ад сотрясается от низа до верха. Но его вопли постепенно становятся всё тише и глуше. Когда он полностью смирится, то будет поднят на верх геенны, а затем в чистилище, и лишь потом его подготовят для рождения в плотном теле на земле.
Марья и Андрей тревожно переглянулись, как два солдата, которым только что вручили миссию «родить и перевоспитать Апокалипсис».
– Тем временем вы с Андреем психологически будете готовы к принятию его в качестве своего ребёнка. Весь синклит света станет оказывать вам помощь. Это дитя может преподнести много коварных сюрпризов. Но череда тяжёлых болезней, уродств, скоропостижные смерти и новые рождения окончательно утихомирит его.
Зуши ласково улыбнулся своим подопечным.
– Вам, Андрей и Марья, предстоит уединиться в затворе. Для этого подготовлен необитаемый остров с набором комфорта для вас. Там уже растёт яблоня с поощрительными золотыми плодами – специально для будущих «уроков доброты». С вами будет жить штат помощников по хозяйству и акушеров. Вы вернётесь с мальчиком в мир тогда, когда его душа станет такой, какой была до отпадения. Вопросы есть?
Небо над садом вдруг побелело – как экран перед вспышкой ядерного взрыва. Сливы на ближайшем дереве одновременно опали, хотя до урожая оставался месяц.
Андрей сжал кулаки – и все птицы в саду замолчали, будто ждали его слов. Где-то вдали прокатился гром, хотя небо было ясным. Видимо, кто-то в аду только что рванул цепь.
Марью передёрнуло: она вдруг увидела внутренним взором картину, как трёхлетний Люцик поджигает их хижину взглядом.
– Твои материнские объятия станут единственной цепью, удерживающей вселенную от распада, – подбодрил её Зуши.
– Да, – встрепенулась Марья. – Я бы хотела знать, кто были родители Люцимера?
Где-то под землёй, возможно, прямо под этим садом, раздался глухой удар. Словно кто-то огромный перевернулся и стукнул по своду темницы кулаком. Вдали внезапно завыли все четыре царских алабая и пума неожиданно издала львиный рык.
Люцимер: семейный портрет на фоне космоса
Гилади пошевелился:
– Скажу коротко. Если верить апокрифическим сплетням вселенной, то матерью Денницы была Люцида, которую называли Светоносной до падения её сына. Она была средоточием энергии вселенной и творческой энергии Бога. Она представляла собой что-то вроде живого ускорителя частиц. По легендам, ей первой доверили украсить небо звёздами (до этого оно было пустым холстом). После грехопадения сына её имя переиначили в Люциферу – несущую тьму. Она до сих пор где-то странствует по мирам, собирая осколки своей былой славы.
Отцовство приписывают Самаэлю, Яду Бога. Он смешивал тьму и свет в пробирках мироздания. Это бывший архангел молний. Это именно он перезагрузил систему и устроил первое в истории короткое замыкание в раю. И был первым бунтарём: опоздал на Страшный Суд, потому что "заигрался с созиданием новых миров". Самаэль сидит в особой тюрьме, закованный в созвездия (иногда подсказывает сыну коварные идеи сквозь сны). Люцида может помогать тебе, Марья, тайно... через шёпот звёзд. Она ведь знает особенности своего чада.
– Спасибо, поняла. Широкая общественность должна знать об этом плане? Или хотя бы кланы романят и огнят?
– Категорически нет, – ответил Зуши.– Нужно заморозить информацию. Святослав Владимирович, поручаю тебе наложить табу. Ты правильно воспитал своих детей и внуков, они не раскрывают тайн вашего рода. Ажиотаж нежелателен. Святым матерям для укрепления их духа ангелы во сне намекнут, что царица и патриарх взвалили на себя самую тяжёлую ношу.
– Как долго продлится затвор Андрея и Марьи? – спросил Романов.
– Вопрос к воплощаемому. Если он будет паинькой, всё закончится быстро. Если нет – дело затянется.
– Сколько времени синклит света будет опекать Марью? – поинтересовался Андрей.
– Он не переставал её опекать. В момент зачатия и далее усилит свою заботу и защиту.
– Когда станет известно о начале операции? – спросил Андрей.
Зуши посмотрел на Гилади, тот полыхнул мерцающими, как у Марьи, очами и ответил:
– Живите спокойно. Когда наступит время, вас обоих перенесут на остров. Мы сами пока не знаем точной даты. Это случится в течение текущего, максимум, следующего года.
Когда вопросы закончились, небесные иерархи попрощались с троицей своих подшефных и исчезли.
На столе остался благоухать крупный бордовый георгин. Марья взяла его, поднесла к носу, вдохнула его горьковато-дымный аромат и жалко улыбнулась.
Страх ушёл. Ей стало легко и бездумно.
Затем они втроём отправились в часовню в “Берёзах”, засветили лампады, зажгли свечи и, встав на колени, по очереди девять раз прочли акафист Иисусу Христу. И их жизнь вернулась в прежнее русло.
Три месяца спустя после тайного разговора, среди глухой ночи их вырвали из жизни, как страницы из Книги Жизни, – бесшумно и без следа.
Марья и Андрей оказались на затерянном в мировом океане островке вдали от навигационных путей, не занесённом ни на одну из карт.
Возвращение: семь лет спустя
…Они вернулись обратно лишь спустя семь лет. Романов встретил их на дорожке, ведущей из лесу в "Берёзы".
Марья держала за руку лопоухого белобрысика с глазами, полными далёких звёзд. Ребёнок, шёл, насупив бровки, не вертел головой по сторонам, не шуршал листвой, не оглядывался на алабаев, а смотрел прямо перед собой, но иногда широко улыбался – видимо, своим мыслям или видениям.
Марья и Огнев тоже безмолвствовали. Романов сперва их не узнал. Они выглядели иконописно прекрасными. Оба были словно выточенными из слюды.
Золотые кудри Марьи приобрели оттенок пакли. Андрей хромал и периодически хватался за спину, словно преодолевая боль при каждом шаге. Одеты были с иголочки. Увидев царя-попечителя, все трое остановились, как вкопанные.
Андрей, прищурив синие свои глаза, сказал:
– Какая встреча, Свят Владимирыч.
Сиплый голос Огнева прозвучал, как скрип заржавевших ворот.
– Приветствую, Андрей Андреич и Марья Ивановна.
– Нечаянно тэпнулись к тебе. Не прогонишь?
Потрясённый Романов ответил:
– Ты прям как не родной, Андрей, чесслово! Хозяйка поместья идёт рядом с тобой. Милости прошу в дом! Кто тут у нас маленький лорд? Как зовут тебя, дружище? – обратился царь-попечитель к мальчонке. Тот погрузил взор в плитки дорожки и тихо произнес: "Кудряш".
Марья улыбнулась и поправила:
– Сына зовут Александром. Но мы его Кудряшом иногда называем, вот он и спутал. Привет, Свят.
Повисла пауза. Даже алабаи, обычно шумные и любопытные, теперь молчали, уловив напряжение.
– Ну идите, обниму вас! – добродушно воскликнул царь-попечитель и распростёр руки для объятий. Он обнял их по очереди. От Марьи пахло скошенной травой, будто она семь лет косила свою тоску; от Огнева – струганными досками, как от плотника, который строил ковчег для урагана.
– Так и будете смотреть буками? Давайте в хату, устроим пир! Сейчас Веселину позову, пусть мелкого заберёт и даст вам отдохнуть.
Когда они вошли в холл, царь ткнул в кнопку на стенном мониторе, и тут же появилась хорошенькое голографическое личико Веселины.
– Дуй ко мне, они прибыли! – велел Романов. Дочка появилась через пять минут. Бросилась к матери и крепко её обняла, затем расцеловала Огнева. Ужаснулась их замученному виду, присела возле ребёнка и заглянула своими лучистыми очами в его непонятные бездонные глазки.
– Меня зовут Веселина. Я твоя единоутробная старшая сестра. Очень тебя ждала. Мы все тебя ждали. Пойдём посмотрим на пуму, кроликов, попугаев, козочек и золотых рыбок. А потом поедим пюре с котлетками. Ещё я покажу тебе твою новую кроватку. И игрушки.
И она увела мальчика во двор.
Романов тем временем отдал приказания персоналу, и через час, пока гости принимали душ и переодевались в только что доставленную новую одежду, стол был уже накрыт.
– Ну что, присаживайтесь, начнём трапезу, – пригласил хозяин.
Он благословил хлеб насущный, и все трое дружно застучали ложками и вилками.
– Так на какой стадии у нас находится Санёк? – спросил Романов, когда гости заглушили чувство голода отборной снедью.
– Рождался и умирал пять раз. Пока не стёрли ему память начисто – иначе бы не рискнул родиться в шестой, – пояснил Андрей.
– Вот это да! Расскажете подробности?
– Там много физиологии. Не за столом, – встряла Марья.
– Ладно, – Романов махнул рукой. – Тогда краткий отчёт: в какой он сейчас кондиции?
– Нервный, агрессивный, нетерпимый. Но уже без попыток поджечь вселенную. Прогресс. С этими показателями уже можно работать, – ответил, жуя, Андрей.
– Что ж, Весёлка справится, у неё с трудными большой опыт. Ну а вы-то как сами выжили?
Марья широко раскрыла глаза, потом захлопнула их, выпустив горошину-слезинку, словно каплю жидкого серебра, и та покатилась по впалой щеке.
– Андрей серьёзно болел. Пришлось вмешаться иерархам, – сказала она дрогнувшим голосом. – Я так вообще пару раз чуть не померла, Андрей меня ценой своего здоровья вытащил.
Тут Андрей непроизвольно тронул спину, будто там была дыра, которую никто не зашил.
– А как ты, Свят? Слышала, счастлив с молодой женой? Прими поздравления, – сказала Марья делано равнодушным тоном.
Но Романов проигнорировал её вопрос.
– Ну, ребят, не знаю, чем вас кормили, но выглядите вы неважнецки. Надо весовую категорию подправлять.
Наевшуюся Марью развезло: она начала клевать носом и украдкой в ладонь зевать. Андрей заметил это, вежливо поблагодарил Романова за царский приём, встал во весь свой двухметровый рост – тень его легла на стол, как предгрозовая туча:
– Пора и честь знать. Малыша надо кормить и укладывать.
– Стоп-стоп! – запротестовал Романов. – Веся уже забрала малыша, такова была договорённость с Зуши. Тебе, Андрей Андреевич, действительно нужно прийти в чувство и вскорости приступить к государственным делам. А Марью никто не лишал статуса государевой супруги.
– Какой супруги? Ты ведь на другой женат! – сразу проснулась Марья.
Романов усмехнулся – спокойно, как человек, держащий козырь в рукаве:
– Кто тебе такую чушь впарил? Царь женат, да. На Марье свет Ивановне. Твоё отсутствие было государственной тайной...Теперь уже можно тебя обществу показывать.
Андрей ужасно расстроился. Взяв Марью за руку и крепко сжав, аж костяшки пальцев побледнели, он сказал:
– Мы с ней слишком много пережили, и теперь нас не растащить по углам.
Но Романов уже говорил дальше – гладко, отрепетированно:
– Ты так думаешь, Андрей? Ты слепо-глухой? Да у неё на первом месте лишь одно: не нашёл ли я ей замену! Отключи эмоции, активируй логику. Ты выполнил задание, Андрей. Ад рухнул. Я терпеливо ждал мою жену, а тебя ждала твоя работа. Народу до зарезу нужны твои гениальность и вовлечённость в их проблемы.
– Марья, скажи хоть слово! – с видимым отчаянием воззвал Огнев к любимой.
– Не дёргай её, Андрюш. Я всё равно забрал бы её. Какая разница, сегодня или завтра? Я молился за благополучный исход, он случился. Теперь каждый возвращается на круги своя.
Между тем Марья во время судьбоносного для неё спора, с трудом борясь со сном и пытаясь приподнять тяжёлые веки, как-то враз скособочилась и завалилась набок, да так и осталась в этой позе. Романов перенёс её на диван, снял с себя свитер и укрыл её. От пуловера пахло дубом и властью.
– Андрей, дискуссия – потом. Ты же мужик. Я семь лет жил как на иголках. И ни звука. Тебя ждут в "Соснах". Санёк уже там и не уснёт без сказки на ночь.
Андрей сел. Уперся локтями в стол. Впился взглядом в Романова – не с мольбой, а с вызовом. Но царь не дрогнул. И тогда Огнев, великий стратег, победитель ада, просто... сдулся. Как воздушный шарик, из которого выпустили весь гнев. Исчез так быстро, что даже тень его задержалась на секунду.
Семь лет как на раскалённой сковородке: исповедь под утро
Романов взял на руки лёгкую, как пушинку, Марью, и отнёс в спальню. Она тихо и ровно посапывала. Он так любил это её шумное, сонное дыхание. Осторожно раздел жену.
Все рёбрышки её можно было пересчитать. Ключицы проявились – раньше не было видно. Пальчики стали тоненькими. Вены под кожей ветвились. Где его прежняя пухлявая жёнушка? Лёг рядом и долго оглаживал её взглядом, боясь нарушить сон родной женщины.
...Она проснулась перед рассветом от его обжигающе горячего дыхания.
– Марь, – просительно позвал он.
– А?
– Поспала?
– Офигенно поспала. Утро скоро?
– Да, брезжит. Ты обещала мне кое-что рассказать.
Она почмокала со сна, укладываясь удобнее. Начала суровым тоном:
– Два аборта по жизненным показаниям. Иначе я бы ослепла и кончилась бы от остановки сердца. Был выкидыш на раннем сроке. Потом доносила, он родился в чудовищно изуродованном тельце и через полгода умер. Затем была замершая беременность – он не захотел выбираться на свет и погиб во чреве. И лишь в шестую попытку родился целым и невредимым. Акушеры смеялись: как только показался, такую скорчил недовольную рожицу! Умора. В общем, все намучились страшно!
Она повернулась к Святу, чтобы увидеть его реакцию. Нет ли отторжения? Вздохнула.
– Представь, пожалуйста, к наградам медиков и персонал, Свят. Они сражались за мою жизнь, как львы. И точно так же боролись за Саню. Слышал бы ты, как в последний раз все дружно уговаривали его выйти! Не хотел! Я стою, держась за спинку кровати, живот ходуном, схваток нет, а срок уже переношенный! Все кольцом окружили нас и просят на все лады: “Маленький, здесь так хорошо, так красиво! Мы тебя ждём! Мы тебя любим! Мы тебе поможем!”
Марья смахнула непрошенную слезинку.
– Потом все вокруг так же дружно тряслись над сохранением его жизни: чтоб не заболел, хорошо ел, чтобы правильно развивался. И обо мне заботились. Я мало, урывками спала. У него постоянно были какие-то инфекции, он без конца кричал и плакал, Андрей его практически с рук не спускал, потому что у меня не было сил носить такого крупного мальца.
Голос у неё пресёкся.
– У меня много раз наступало запредельное торможение, когда я падала и отключалась. Аппетита у нас с Андреем не было, зато апатия росла не по дням, а по часам. Андрей много энергии давал ему, потому что он то и дело пытался помереть. Реально, Свят, то с пеленального столика скатится, то битое стекло найдёт и по нему проползёт и пропорет животик, то песка наестся, то голову между прутьев кроватки сунет. В общем, тот ещё экстремал.
– Теперь угомонился?
– У него врождённая депрессия. Нерадование жизни. Воспринимает её как наказание. Хотя все были с ним приветливы и старались отогреть.
– Ладно, что мы всё о нём да о нём. Поведай о себе. Были хоть какие-то приятные моменты?
– Не особо. Всё время хотелось спать.
– И что, Андрей тебя не утешал?
Она мельком глянула на Романова:
– Утешал.
– Видимо, хорошо утешал, коли шесть раз понесла.
Марья ответила примирительным тоном:
– Я бы хотела перелистнуть ту страницу. Слишком тяжёлые воспоминания. Видел бы ты, в каком теле он родился, прежде чем умереть! Отвратительная мешанина уродств, патология на патологии: внутренние органы наружу, ручки-ножки немыслимо скрючены, весь в наростах, позвоночник изогнут. Он кричал страшным голосом, ему постоянно вводили обезбол.
– Бедняжечка ты моя.
– А что он вытворял до трёх лет, пока ему не отрубили прапамять! Бедный персонал, чего он насмотрелся! Санька кашу превращал в чёрную слизь, и она ползала по столу! Из розеток вылезали черви. Двери хлопали в такт музыке. Свежие цветы одним взглядом превращал в гербарий. Все стены изрисовал шевелящимися фигурами без лиц. Заставлял часы ходить обратно. Когда капризничал, в доме взрывались все лампочки. А сколько сделал поджогов! Волны океанские закручивал в узлы! И это только часть его проделок…
Марья умоляюще посмотрела на Свята:
– Хочу в лес. Подышать сыроежками и хвоей. Поболтать ногами в речушке. Послушать симфонию жизни, наполниться, потому что я опустошена.
– Можешь наполниться мною.
Марья повернулась к нему, у неё заиграли глаза:
– А я разве тебе не … противна?
– В честь чего?
– После всех нюансов.
– Ты пропустила через себя тридцать шесть прекраснейших, исключительно удачных детей. И лишь одного – несчастного. Все роды, особенно двоен, тройняшек и четверни, были болезненными, без кесарева, без анестезии, с разрывами, которые тебе зашивали на живую. Это по-природе. Все звери так опрастываются. Ты вела себя как абсолютная альтруистка. И даже это исчадие ты жалеешь и воспринимаешь как родное дитятко. Потому что понимаешь: он тоже работал на Бога, выполняя самую отвратную работу. Я обожаю твоё совершенное тело, но ещё больше люблю твою великую душу и твой титанический дух.
– А зачем ты Андрея так шуганул?
– Не, ты глянь! Он и дальше хотел жить с тобой, как ни в чём ни бывало. Чего мне с ним цацкаться? Он мужик, а не красна девица. Марья, я ведь слова поперёк не сказал, когда вас спаровали. Согласился ради высшей задачи, хотя всё во мне кричало “нет” и сердце кровью обливалось. Там, – он показал глазами наверх, – решили, что я не сдюжу стать отцом Люцика. Я подчинился.
Он помолчал и успокоился.
– Андрей бросил пробный шар, я его отбил, всех делов-то. Он думал, что за его подвиг я нацеплю ему большущую медаль в виде моей жены! Ну так он уже своё получил. А мне разве за долготерпение награда не полагается? Ты-то хоть рада родному мужу? А то печёшься обо всех, кроме меня.
– Очень-очень рада тебе, Святик!
– Тогда приголубь своего верного муженька. Я оголодал на мою красотулю. Или разлюбила?
Он посмотрел на неё испытующе.
Марья лежала тихая и непонятная. В ней читались настороженность, недоверие и боязливость.
– Свят, у меня пока в мыслях – разброд и шатание. Я должна сойти с качающейся палубы на твёрдую землю.
– Любите вы, женщины, метафоры и туманные намёки. Скажи простыми словами, что надо сделать? Купить, привезти, построить, починить, собрать, разобрать, установить, подвинтить, налить. Мы, мужчины, заточены конкретно действовать! А вам подавай метафоры.
Марья завозилась у него под боком.
– Ага, сама не знаешь, чего хочешь. Зато я знаю.
– И чего?
– Чтобы я зуб дал, что у меня не было – ни с кем ничего!
Она промолчала.
– Ну что ж, всё как всегда! А я сейчас делом докажу. Вместе дадим стране угля! С голодухи на худышку сейчас брошусь!
– А у меня нет сил даже тебя пощекотать.
Он помолчал, что-то обдумывая. Потом стал расправлять завитки её волос.
– Марья, во мне не река, не море – целый океан любви к тебе. Каждый шторм – твой новый наряд. Каждая волна – сливочный рахат-лукум на завтрак в постель. Я буду омывать тебя! Утоплю тебя в нежности, как изюм в куличе, заверну в парчу осеннего леса, а после – раздену до смеха голыми фактами о том, что баб у меня не было. И нет. И не будет.
Он передохнул:
– Ты – мой единственный шторм, мой прилив, мой пир во время чумы. И даже если ты съешь все запасы (включая последнюю конфету из тумбочки), я всё равно найду, чем накормить мою обжору. А если серьёзно – давай сядем у озера и будем спорить, почему ты опять права, хотя я вообще не виноват. (Но если надо – я всегда готов стать виноватым). Осень уже крадёт листья, а я украду твои носки, чтобы твои ножки
грелись у меня на груди.
Она улыбнулась. Он приободрился, и его горячая рука тут же пошла шустро гулять по ней. Фирменный царский поцелуй довершил процесс окончательного воссоединения Романовых.
Продолжение следует.
Подпишись – и легче будет найти главы.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская