Наш секретный мир
С того дня мир для меня будто треснул. Нет, не так. Он раскололся на две неравные части. Первая — серая, пыльная, тягучая, как прошлогоднее варенье. В ней я была Дашей, дочерью, сестрой, функцией «подай-принеси». Эта жизнь была подчинена строгому, негласному расписанию: подъем, завтрак, прополка грядок под палящим солнцем (почему-то именно мне всегда доставался самый солнцепек), обед, на котором все взгляды были прикованы к Марине. Марина, наша звезда. Наша будущая гордость. Она рассказывала про какие-то синтаксические конструкции в творчестве Достоевского, а я смотрела на свои руки, на въевшуюся в кожу землю, и чувствовала себя другим биологическим видом.
А потом, ровно в три часа, когда солнце начинало клониться к соснам, начиналась другая жизнь. Вторая часть мира. Та, что была настоящей.
Я неслась к реке. Не шла, а именно неслась, как на пожар. Мне казалось, если я буду идти медленно, то что-то упущу, что-то изменится, и волшебство развеется. Я бежала по знакомой тропинке, и сердце мое колотилось в груди, обгоняя меня. Это был не страх. Вернее, не совсем. Это была смесь страха и восторга, от которой перехватывало дыхание. Страх, что я прибегу, а там никого. И восторг от того, что он там будет.
И он всегда был.
Он ждал меня на нашем старом, полусгнившем мостике. Иногда сидел, свесив ноги к воде, и задумчиво смотрел на темное течение. Иногда лежал на траве, заложив руки за голову. Но он всегда был там. И когда он слышал мои шаги, он поднимал голову, и его лицо светлело. От этой его улыбки мое паническое сердцебиение тут же успокаивалось, и я выдыхала. Все в порядке. Мир на месте.
Наши разговоры… Я до сих пор не понимаю, как это получалось. Я, которая дома и в школе была молчуньей, с ним превращалась в болтушку. Из меня лились слова, мысли, какие-то дурацкие, детские наблюдения. Я рассказывала ему о книгах, которые читала, и он, в отличие от моей семьи, не считал это «глупостями». Он слушал. По-настоящему. Он задавал вопросы, которые заставляли меня саму задумываться.
Однажды я, набравшись смелости, спросила о том, что грызло меня изнутри.
— Тебе, наверное, Марина больше нравится?
Он удивленно посмотрел на меня.
— С чего ты взяла?
— Ну… — я опустила глаза, разглядывая свои исцарапанные коленки. — Она такая… красивая. Правильная. Как будто сошла с обложки журнала. Умная. Все ее замечают. А я… я просто ее младшая сестра.
Я ждала, что он скажет что-то вежливое. Но он долго молчал.
— Твоя сестра, — сказал он наконец, медленно подбирая слова, — она похожа на картину в музее. В тяжелой, позолоченной раме. Все останавливаются, смотрят, восхищаются. «Какое совершенство!» Но никто не решается дотронуться. Потому что она кажется холодной, недоступной. А ты… — он протянул руку и убрал с моего лица прилипшую паутинку. — Ты похожа на лесную тропинку. Настоящую. Где-то корни торчат, где-то крапива жжется, а за поворотом — целая поляна земляники. По ней не ходят с экскурсиями. Но по ней хочется идти. Просто идти, не зная, куда она приведет. Потому что это настоящее приключение.
Я подняла на него глаза. Он не шутил. Он смотрел на меня так серьезно, так глубоко, что у меня перехватило дыхание. В тот момент я впервые в жизни почувствовала себя не гадким утенком. Я была лесной тропинкой. Загадочной и полной обещаний.
Иногда он приносил с собой гитару. Старую, отцовскую, с трещинкой на деке. Он садился, прислонившись спиной к широкому стволу сосны, и играл. Он не был виртуозом, но его пальцы извлекали из гитары такие простые и пронзительные мелодии, что у меня все внутри замирало. Он пел песни, которых я никогда не слышала. О ветре, о дорогах, о далеких звездах. Его голос был негромким, с приятной хрипотцой, и в нем была какая-то светлая, взрослая печаль. Я лежала на траве, закрыв глаза, и мне казалось, что эта музыка — о нас. О нашем тихом, секретном мире.
Наш мир был полон маленьких, только наших открытий. Мы нашли в лесу заброшенный блиндаж и устроили там свой «штаб». Мы пытались построить плот из старых досок, который тут же развалился, и мы хохотали до слез, барахтаясь в теплой речной воде. Он научил меня пускать «блинчики», и когда мой плоский камушек подпрыгнул целых пять раз, я визжала от восторга, а он смотрел на меня и смеялся.
Каждый вечер, возвращаясь домой, я проводила целый ритуал конспирации. Я тщательно смывала с себя запах реки и дыма от костра, вытряхивала из волос сосновые иголки. Я садилась за стол на веранде, пила чай и с невозмутимым видом рассказывала, что «просто читала в гамаке». А внутри меня все пело. Я жила двойной жизнью, и моя тайная жизнь была в тысячу раз реальнее и важнее всего остального.
День, когда он меня поцеловал, был особенным. Август перевалил за середину, и в воздухе уже висела та прозрачная, хрустальная грусть, которая бывает только в конце лета. Мы сидели на нашем мостике, свесив ноги в воду. Солнце садилось, и небо полыхало. Мы долго молчали. Но это было то самое уютное, наполненное до краев молчание, когда слова не нужны.
И вдруг он повернулся ко мне. Я встретилась с ним взглядом, и мое сердце споткнулось и пропустило удар. Его глаза, обычно такие спокойные, сейчас были темными, почти черными. В них было что-то новое, напряженное, то, от чего у меня пересохло в горле и похолодели пальцы. Он медленно, очень медленно, наклонился ко мне. Весь мир, с его закатами, реками и стрекотом сверчков, исчез. Остался только его взгляд и гулкий стук крови в моих висках. Я зажмурилась, как перед прыжком в бездну.
Его губы коснулись моих. Осторожно, почти невесомо, как крыло бабочки. Это было не похоже ни на что. Это было как первый глоток чистого воздуха после долгого заточения, как тихий свет звезды, упавшей с неба прямо мне в ладони. По всему моему телу, от кончиков пальцев до макушки, пробежала горячая, сладкая волна. Он на секунду отстранился, его дыхание обожгло мою щеку. Я боялась открыть глаза. А потом он поцеловал снова — на этот раз увереннее, настойчивее, глубже. И я ответила. Неумело, как могла. Я утонула в этом поцелуе, растворилась в нем. Вся моя прошлая жизнь, все мои обиды, все мое чувство собственной неполноценности — все это сгорело в одно мгновение. Осталась только звенящая, ослепительная нежность.
Сколько это длилось, я не знаю. Может быть, секунду. Может быть, вечность. Когда он отстранился, я не смогла сразу открыть глаза. Я боялась, что если открою, то волшебство исчезнет.
— Даша, — прошептал он, и его голос был хриплым.
Я открыла глаза. Он смотрел на меня, и его лицо было таким серьезным, таким ранимым. Я увидела в его глазах свое отражение. И та девочка, что смотрела на меня из его зрачков, была красивой.
Домой я не шла, а летела. Мне казалось, у меня за спиной выросли крылья. Я улыбалась деревьям, облакам, самой себе. Я была счастлива. Абсолютно, безоговорочно, до боли в груди счастлива. Я вошла в дом. На веранде, как обычно, сидели родители и Марина.
— Ты где так долго была? — спросила мама.
— Гуляла, — ответила я, и мой голос звенел от счастья.
— Опять вся в репьях, — недовольно заметила мама.
Но мне было все равно. Я прошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Я дотронулась пальцами до своих губ. Они все еще горели. В тот вечер я поняла, что Ассоль не зря ждала свои алые паруса. Потому что когда они приходят, это оправдывает все годы тоскливого ожидания на сером берегу. Мои алые паруса причалили сегодня, у старого речного мостика. И я знала, что моя настоящая жизнь, полная волшебства и поцелуев под закатным небом, только что началась. Я еще не догадывалась, какой короткой и хрупкой она окажется.
