Были у нас в селе два рода, как два камня на одной меже - Волковы и Соколовы. Жили через три дома, а враждовали так, будто между ними не огород с картошкой, а пропасть бездонная. Из-за чего грызлись, уж и старики не помнили. Говорили, то ли деды их землю не поделили, то ли еще какая обида черной кошкой меж ними пробежала.
Да только злоба эта, как сорняк, росла из поколения в поколение. На улице встретятся - отвернутся, будто пустое место. В магазине, не дай бог, в одну очередь попадут - один молча выйдет, чтоб рядом не стоять. Такая, знаете, тихая, холодная война.
А у беды, как водится, свои шутки. У Волковых рос сын, Игорь. Парень хороший, видный, с глазами цвета летнего неба. А у Соколовых - дочка, Дашенька. Красавица, как березка, коса до пояса, а смех - что колокольчик. И угораздило же их, голубков, полюбить друг друга.
Как оно вышло, кто ж теперь скажет. Может, у речки встретились, может, на танцах в клубе глаз с друга не свели. Только закрутилось у них, завертелось. Тайно, конечно. Прятались по вечерам за околицей, в орешнике. Он ей - ромашки полевые, она ему - взгляд свой ясный, полный нежности.
Я видела, как Даша после этих встреч летела домой, не касаясь земли, как светились ее щеки румянцем, который ни одна хворь не даст. Видела и Игоря, который ходил задумчивый, улыбался своим мыслям и смотрел на дом Соколовых так, будто там для него все солнце мира сошлось.
Думали, глупые, что любовь их эту вражду пересилит. Что поженятся, и помирятся семьи, и наступит у них жизнь - душа в душу. Ох, молодость-молодость…
Как-то вечером прибегает ко мне Дашенька. Сама не своя, бледная, как полотно, только глаза горят лихорадочно. Вся дрожит.
- Валентина Семёновна, миленькая… - шепчет, а губы не слушаются. - Дайте чего-нибудь… для матери. Сердце у нее.
Я гляжу, а у самой Даши руки ледяные. Посадила ее на кушетку, налила валерьянки.
- Что стряслось, девочка? Говори.
И она рассказала. Узнал ее отец, Архип, про их любовь с Игорем. Увидел, как она из орешника возвращалась. Архип мужик был кремень. Не злой, нет, а гордый до дури. Слово его в доме - закон. Он не кричал, не бил. Он просто сел напротив Даши, посмотрел своими тяжелыми глазами и сказал тихо, так, что мороз по коже:
- Выбирай. Либо он, щенок волчий, и ноги твоей в этом доме не будет. Забудешь, что у тебя есть мать и отец. Либо остаешься дочерью, но имя его в этих стенах больше не звучит. Никогда.
А мать ее, Антонина, тут же рядом сидела, за сердце схватилась, дышит через раз… Она ж слабенькая была, сердце больное. Всякое волнение для нее - как нож.
Смотрю я на Дашу, а у нее по щеке слеза ползет. Одна. Скупая. И такая в глазах мука, какую и врагу не пожелаешь. На одной чаше весов - любовь ее, Игорь, вся жизнь будущая, что они себе намечтали. А на другой - отец с его гордынею каменной и больная мать, которая этого разрыва просто не переживет. Вот ведь какое дело, милые мои…
Что она выбрала, вы, поди, и сами догадались.
На следующий день Игорь ждал ее у старой ивы. Я как раз мимо шла, с вызова. Вижу, стоит, букетик васильков в руках мнет. Ждет. А потом и Даша подошла. Медленно так, будто ноги к земле приросли. Подошла и, не поднимая глаз, сказала ему что-то. Я слов не слышала, далеко была. Но видела, как лицо у Игоря изменилось. Как букетик этот несчастный выпал из его рук и рассыпался по пыльной дороге. Он что-то спросил, резко так, а она только головой мотнула. И пошла прочь, не оглядываясь. А я видела, как плечи ее дрожали, как она ладонью рот зажимала, чтобы не закричать в голос.
С того дня в Заречье будто солнце потухло. Дашенька увяла. Ходила тенью по собственному дому, глаза потухли, будто угольки дождем залили. Улыбка с ее лица пропала навсегда. Игорь запил от горя. Неделю пил беспробудно, а потом уехал на заработки в город. Вернулся через год, чужой какой-то, злой. И назло всем, а больше всего - себе, женился на нелюбимой, на приезжей бухгалтерше. Жил с ней без радости, без тепла. Детей у них не было.
А Даша… Даша так и осталась одна. Век свой в девках коротала. Мать свою проводила, отца похоронила. И сама стала потихоньку таять. Болезнь к ней прицепилась, сухая, злая. Чахла на глазах. Я к ней ходила, уколы делала, травами отпаивала. Да только что мои лекарства, когда у человека душа мертва?
Лежит она как-то, совсем уже прозрачная, и смотрит в потолок. А потом поворачивает ко мне голову и шепчет еле слышно:
- Семёновна… Позови его.
- Кого, деточка?
- Игоря… - и слеза покатилась по восковой щеке. - Скажи ему… скажи, что я тогда обманула. Не разлюбила я. Мать пожалела… Скажи, что всю жизнь его одного…
У меня у самой сердце в пятки ушло. Пошла я к Игорю. Он во дворе что-то мастерил, уже седой, сутулый. Увидел меня, нахмурился.
- Чего тебе, Семёновна?
- Игорь, - говорю, - Даша помирает. Просит тебя.
Он аж в лице переменился. Желваки заходили под щетиной.
- Не пойду, - отрезал. - Нечего мне там делать. Она свой выбор сделала сорок лет назад.
- Дурак ты, Игорь, - не выдержала я. - Ох, какой же ты дурак…
И передала ему ее слова. Все как есть. Про отца, про больную мать, про ее жертву.
Он слушал молча, опустив голову. Руки его, что топор держали, задрожали мелко-мелко. А потом он поднял на меня глаза… Господи, лучше бы я их не видела. Там не было злости, не было обиды. Там была мертвая, бездонная пустота. Будто у человека внутри все выжгли. Он ничего не сказал. Просто развернулся и ушел в дом.
Дашенька умерла той же ночью. Тихо, во сне. Будто отмучилась.
А Игорь… Он пришел на похороны. Стоял в стороне, у оградки. Не плакал, не крестился. Просто смотрел, как опускают в мерзлую землю гроб с той, что была его жизнью. А когда все разошлись, он подошел к свежему холмику, опустился на колени… и завыл. Не по-мужски, не по-человечески даже, а как воет подстреленный зверь. Страшно, безысходно. От этого воя кровь в жилах стыла. Это выла наружу вся его боль, вся его сорокалетняя ненависть, которая в один миг оказалась ложью, вся его загубленная жизнь.
Вот и сегодня… Дождь этот… Я выглянула в окно, а он там. У ее могилы. Старый, сгорбленный дед. Стоит под этими холодными струями без шапки, без зонта, и смотрит на деревянный крест. И не шелохнется. Дождь смывает с его седой головы и горе, и годы, а может, и саму жизнь по капле… И я смотрю на него из своего окна и думаю: сколько любви похоронено под этими крестами не по воле Божьей, а по глупости людской?
Вот и скажите мне, милые мои, что страшнее: умереть от неразделенной любви или прожить целую жизнь, ненавидя того, кто на самом деле пожертвовал всем ради тебя? И можно ли вообще простить себе такие потерянные годы?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.