Дома был скандал, слёзы, упрёки. Я тогда впервые почувствовала — с младшей справиться уже невозможно. Она не видела в жизни сложностей, а где-то, может, даже была на меня зла — слишком уж многое ей прощалось.
— Мам, а может, ты во всём виновата, а? — как-то сказала она злым голосом.
Я только плечами пожала:
— Ну что теперь поделать? Всё уже не изменить…
Тем временем Надя, окончив колледж, нашла работу в кафе — с утра до вечера жарила котлеты, раскладывала салаты, чистила кафе перед закрытием. Денег хватало лишь на еду и одежду — неизвестно откуда брались силы искать что-то новое, но Надя поступила на вечерний, сама платила за учёбу, экономила на всём...
Я почти не интересовалась её успехами:
— Как дела, Надя?
— Всё хорошо, мама.
Варя тогда жила дома — беременная, обиженная на мир. Надя в этом хаосе будто исчезла. Только звонки иногда:
— Мама, я поступила на вечерний!
— Молодец. Держись там.
Теперь думаю: каким же тяжёлым грузом была для неё эта фраза — «Держись там».
Прошло несколько лет. У Вари росла дочь, парень исчез. Осталась дома с маленьким ребёнком и несбывшимися мечтами, обвиняя меня во всех своих неудачах. С утра до вечера — то слёзы, то упрёки.
— Вот, мама, ты всегда Надю любила меньше, вот и я выросла ни с чем.
Я молчала, не зная, что сказать.
А Надя… Надя закончила второе образование. Устроилась сначала на кухню, потом управляющей, потом у неё появился друг — интеллигентный, спокойный, с хорошей семьёй. Кто бы мог подумать — они приняли и полюбили Надю, будто родную дочь.
Я не пришла к ней на свадьбу… Почему? — теперь сама не понимаю. Может, стыдно было, может, гордость не позволила — всё уже казалось чужим. Отчуждение слоем лёгкой пыли покрыло всё, что было между мной и старшей.
Когда узнала, что они открыли своё кафе — свою маленькую мечту! — как будто кто-то внутри уколол.
— Мама, мы ждём тебя, — Надя звонила несколько раз.
Но я не пошла... Не смогла. Сердце моё было немым.
Весна приходит в наш город, как и прежде: ледяные ручьи стекают меж трещин асфальта, солнце, тусклое и безжалостное, вылезает из-за облупленных домов... Люди спешат, смеются, а мне кажется – у каждого своё горе. Своя потеря. Только одни её прячут, другие носят напоказ.
Я, словно в зеркале, вижу себя в обеих дочерях... Но если бы повернуть время назад, смогла бы я их понять? Я ведь тоже была когда-то маленькой, нуждалась в тепле, а теперь только холод в квартире да обида на саму себя.
Варя всё чаще хлопает дверями. "Я хорошая мать?" – спрашиваю себя каждую ночь. Внучка растёт без отца. Злюсь – на дочку, на себя… Обвинять некого. Нет сил ругаться, дыхания не хватает даже на прогулку до магазина. Варя лежит на диване, смотрит сериалы, ребёнок плачет. Она не справляется.
— Мама, посиди с Машкой, а я выйду хоть на пару часов, — устало просит она.
Сижу с внучкой, смотрю в потолок – и даже слёзы не идут, только холод внутри. Уж сколько раз ловила себя на мысли: вот если бы Надя была дома – другой бы лад был, порядок, забота. Но ведь сама выпнула её из жизни… сама.
Дружбы между сёстрами так и не сложилось. Всё это время они были друг другу чужими: кто завидовал, кто молча сторонился, кто ждал ласки впустую. Надя давно не приезжает. Ни звонков, ни писем, ни даже поздравления ко дню рождения — только от мужа узнаю:
— Надя хорошо, спасибо.
Глоток радости в сердце: значит, жива, здорова, у неё своя жизнь. А дальше прихлынет горечь… ведь я не у её праздничного стола. Я не первая, к кому она бежит за советом. Не я целую её в веснушки.
А память ведь хранит свою правду… Вот маленькая Надя заглядывает в приоткрытую дверь — робкая, босиком, с косичкой набекрень:
— Мам, ты устала? Я всё убрала, хочешь чай попью с тобой?
А я тогда махнула рукой, погнала варить картошку, а потом ругала за разлитый чай.
Как же часто мы, взрослые, откусываем от любви куски и самим детям их не оставляем...
…прошу прощения, доченька, — только во сне могу сказать эти слова.
Иногда пробую набрать её номер — стискиваю телефон, но не слышу гудков. Отправить бы смс? «Приезжай, Надежда… поговорить хочу. Скучаю». Но знаю: не приедет.
Дочка кричит ночью — я подхожу к внучке, сижу с ней, а сердце разрывается. И в каждой капле её слёз слышу эхо той боли, что недолюбила своей крови самой первой, старшей…
«Может, Надя меня хотя бы простила бы? Смогла ли бы?..»
А потом приходит весточка. Соседка Ольга рассказывает:
— Вчера Надя с мужем ресторан отмечали! Счастливые, светятся! Такая хорошая пара!
Я стараюсь не вскипеть. Стесняюсь злости, самой себя.
— Вот и хорошо, — бурчу сквозь зубы. — Зато у меня Варя…
Лето выдалось на редкость жарким и тяжёлым. Дом следил за мной безучастно: облупленные стены, пыль на подоконниках, детские рисунки, выцветшие годы назад. Варя хмурая, издерганная, всё чаще сидит во дворе с соседками, жалуется на жизнь. Внучка уж совсем подросла — тихонько играет, сама себе. Иногда смотрю на неё украдкой — щёки в веснушках, подбородок упрямый. Как у Надежды в детстве. Захочет ли она когда-нибудь сама прийти обнять бабушку?..
Варя выплёскивает на меня злость за своего бывшего и за себя:
— Мам, ты вообще ничего хорошего не дала! Смотри, Надя счастлива — а ведь её ты и не любила никогда!
Мотает головой, снова хлопает дверями — и мне хочется крикнуть ей:
— В чём же счастье, Варвара? Может, в том, кто рядом, а не в том, кто ждал всю жизнь подарков?
Но не выходит — слова горлом не идут. Вот оно, старческое счастье: молчать и жалеть.
Как-то вечером, когда солнце клонилось за наши грустные окна, раздался неожиданный звонок. Долго не могла поверить, что на экране знакомое имя — «Надя». Сердце дрогнуло, руки затряслись. В трубке — тихий, спокойный голос:
— Здравствуй, мама…
Мы говорили о пустяках, но это были самые важные слова за много лет. Я задавала глупые вопросы про еду, про работу, про здоровье мужа. Она рассказывала благожелательно, спокойно, как чужой человек, которому не страшно ранить или забыть. А я всё старалась между строк поймать — простила ли она?..
— Мама, всё хорошо. Кофейню новую открыли, много забот… Семён и его родители тебя вспоминают.
Я не знала, радоваться или плакать.
— Ну вот, Наденька, если что — звони, — только и могла выдавить.
Повесила трубку — и будто что-то отпустило внутри. Не люблю я громких слов… Но эта короткая, застенчивая связь обожгла меня сильнее любой ссоры. В тот вечер долго сидела в дворовом сквере, прислушивалась, как ветер качает старые липы.
Что толку в былой строгости, если не осталось ни стойкости, ни любви?
Через время пришла открытка — настоящая, с маркой и корявым почерком, видно, детская рука:
«Бабушка, привет! Я твоя внучка, папа говорит, я похожа на маму. Приезжай к нам в гости. Это пишет Маша».
Я дрожащими руками гладила бумагу — вот оно, тепло, чуть живое, сквозь годы и расстояния. Мне было всё равно, что Надя не приезжает ко мне — она жива, не держит зла. У неё всё получилось — несмотря ни на что! Она добра, умна, сильна… и — несмотря на холодность жизни, — счастлива. Ласки я дать не смогла, но силы вырастить её хватило.
Варя… её судьба будто бьётся на месте. Смотрит сериал за сериалом, винит меня — или мужа, которого нет. Заботы о внучке я не бросаю, стараюсь не ругаться, не спорить. Пусть находит свой путь — когда-нибудь, может, поймёт: никто за нас счастья не выстроит, только мы сами по частям его собираем...
Можно ли простить себя за чужие слёзы, за молчание, за те объятия, которые не дала? Может быть. Надя смогла. Варя — пока нет...
В тот вечер я снова включила старый магнитофон, поставила кассету, которую слушала ещё молодой.
На душе стало тихо.
Не больно , просто тихо...