Грань
Высоко над тёмной, ленивой водой стоял человек. Его звали Дмитрий. Это имя казалось сейчас чужим, обломком другой жизни, не имеющей ничего общего с этой фигурой со связанными за спиной руками и грубой пеньковой верёвкой на шее. Мост дрожал под ногами — не от его собственного страха, а от мерного шага людей в строгих шинелях, которые двигались с отработанной, безразличной точностью. Их было пятеро. Шестым был он. Седьмым — командир, стоявший поодаль, скрестив руки на груди. Его лицо, чисто выбритое и строгое, было непроницаемо, как камень, извлечённый со дна реки.
Река. Она текла внизу, в десяти саженях под ним, вечная и равнодушная. Её поверхность, похожая на мутное стекло, отражала серое утреннее небо. Дмитрий смотрел на медленное движение воды, на маленькие водовороты, которые рождались и умирали у деревянных опор моста. Он знал эту реку с детства. Она была свидетельницей его первых неуклюжих заплывов, его тайных юношеских клятв и безмолвных часов, проведённых с удочкой на берегу. Теперь она готовилась стать его могилой. Холодная, безразличная, она ждала.
Он перевёл взгляд на доски под ногами. Старое, высушенное солнцем и исхлёстанное дождями дерево. Он видел каждую трещинку, каждую занозу, каждую шляпку гвоздя, тронутую оранжевой пыльцой ржавчины. В щели между двумя досками застрял прошлогодний лист, сухой и хрупкий, как пергамент. Дмитрий сфокусировал на нём всё своё внимание, словно этот крошечный, незначительный объект был единственным, что удерживало его от падения в бездну безумия. Лист, мост, река, небо. Простые, вечные вещи. А между ними — он, Дмитрий Петров, временный, преходящий, ошибка в этом совершенном пейзаже.
И тут он его услышал. Тихий, методичный звук, который пробился сквозь пелену утренней тишины. Тик-так. Тик-так. Тик-так.
Звук исходил из кармана его жилета. Его часы. Старые, фамильные часы из потускневшего серебра, подарок отца. Они всё ещё шли. Для них ничего не изменилось. Секундная стрелка продолжала свой неумолимый бег по кругу, отмеряя мгновения, которых у него почти не осталось. Сначала звук был тихим, едва различимым. Но по мере того, как Дмитрий вслушивался, он становился громче, настойчивее, заполняя собой всё пространство. Тик-так. Каждый удар отдавался в висках, в груди, в кончиках пальцев. Он заглушил шелест листвы, журчание реки, даже дыхание стоявших рядом людей. Весь мир сжался до этого простого, механического ритма.
Тик-так.
Солнце коснулось веранды, заливая её тёплым, медовым светом. Яна сидела напротив него, подперев подбородок рукой, и её волосы в утренних лучах казались ореолом из чистого золота. Она смеялась, рассказывая какую-то забавную историю о соседском коте, который вообразил себя собакой. На белой скатерти стояли две чашки с дымящимся чаем из самовара и тарелка с ещё тёплыми ватрушками, испечёнными ею на рассвете. Воздух был наполнен ароматом свежей выпечки, липового цвета и роз из её сада.
«Ты меня совсем не слушаешь, Дима», — сказала она, лукаво прищурившись. Её голос был музыкой, той самой, ради которой он был готов на всё.
Он взял её руку в свою.
«Я слушаю, душа моя. Я просто… наслаждаюсь этим моментом. Тобой».
Её пальцы мягко сжали его ладонь.
«Иногда ты смотришь на меня так, будто боишься, что я исчезну».
«Я просто хочу запомнить всё это. Каждую твою улыбку, каждое слово. Сложить в сокровищницу и хранить вечно».
Она посерьёзнела, её взгляд стал глубоким, как летнее небо.
«Не нужно ничего хранить, милый. У нас впереди целая жизнь для таких утр. Десятки, сотни…»
Тик-так.
Резкий скрип доски под сапогом одного из патрульных вернул его в реальность моста. Медовый свет веранды померк, сменившись холодным, бесцветным светом серого утра. Аромат роз и липового цвета исчез, оставив после себя лишь запах речной сырости и страха. Но тепло её руки всё ещё ощущалось в его ладони. Иллюзия, но такая сильная, что он на мгновение сжал пальцы, пытаясь удержать фантомное прикосновение.
Часы продолжали свой отсчёт. Тик-так. И этот звук, как ключ, открыл другую дверь в его памяти. Дверь в тот проклятый день, когда всё пошло не так.
Он сидел в своём кабинете в усадьбе, разбирая хозяйственные счета, когда в дверях появился управляющий.
«Дмитрий Петрович, к вам какой-то человек. Говорит, дело важное, касается общего блага».
Пришедший был одет в поношенное городское пальто, пыльное и выцветшее. Он был худ, с обветренным лицом и усталыми, но цепкими глазами. Он попросил воды, и Яна сама принесла ему стакан. Дмитрий видел, как она сочувственно смотрела на этого измождённого человека, и в его сердце шевельнулась гордость. Его дом, его усадьба, был оплотом старого порядка и гостеприимства в эти смутные времена.
Когда Яна ушла, тон гостя изменился. Усталость в его глазах сменилась острой, пронзительной внимательностью.
«Вы ведь наш, Дмитрий Петрович?» — тихо спросил он. — «Ваше сердце с Россией, а не с теми, кто пришёл рушить?»
«Разумеется, — твёрдо ответил Дмитрий. — Я бы и сам давно был в рядах, если бы не обстоятельства, которые держат меня здесь».
Он не уточнил, что этими обстоятельствами были любовь к жене и нежелание оставлять её одну.
Гость кивнул, словно именно этого и ожидал.
«Великие дела вершатся не только в открытом бою. Каждый преданный сын Отечества может внести свой вклад. Новые власти продвигаются. Они уже починили железную дорогу и скоро будут здесь. Особое значение имеет мост через Совиный ручей. Он — их ключ к нашим уездам».
Сердце Дмитрия забилось быстрее. Мост. Тот самый мост, что был всего в нескольких верстах от его имения.
«Говорят, — продолжал незнакомец, понизив голос до шёпота, — что их комиссары издали приказ. Любое гражданское лицо, уличённое во вредительстве на дороге, мостах или станциях, будет… расстреляно на месте. Без суда и следствия».
Дмитрий сжал кулаки.
«Это беззаконие!»
«Это их закон, Дмитрий Петрович. Но храброго человека он не остановит. Мне рассказывали, что прошлой осенью у ручья скопилось много сухого валежника после бури. Один человек, быстрый и решительный, мог бы поджечь его. Хороший костёр под опорами моста… и он не выдержит».
Незнакомец смотрел на него в упор. Это был не вопрос. Это был вызов. В его глазах Дмитрий видел отражение своих собственных тайных желаний: быть полезным, совершить что-то значительное, стать героем. Не просто помещиком, хозяином усадьбы, а человеком, который внёс свой вклад в борьбу за старый мир. Он представлял, как вернётся домой после успешной вылазки, как расскажет обо всём Яне, как увидит восхищение в её глазах.
«Я не специалист в таких делах, — осторожно сказал Дмитрий, пытаясь скрыть волнение. — Как это можно сделать?»
«Тот, кто предан нашему делу, найдёт способ, — загадочно ответил гость. — Главное — решимость».
Он допил воду, поблагодарил и ушёл так же незаметно, как и появился. Дмитрий просидел в кабинете до самого вечера, прокручивая в голове его слова. Дворянская гордость боролась с осторожностью. Желание действия — со страхом за свою жизнь и за будущее Яны. К ночи гордость победила. Он был не из тех, кто прячется. Он — Петров. Он сделает это.
Теперь, стоя на этом самом мосту с верёвкой на шее, он понимал всю глубину своего тщеславия и глупости. Гость в поношенном пальто. Разве он не был слишком хорошо осведомлён о приказах новых властей? Разве не слишком умело он играл на струнах его души? Он был не гонцом от своих. Он был провокатором от чужих. Ловцом душ, закинувшим наживку, на которую он, Дмитрий, так жадно клюнул.
Тик-так. Тик-так.
Командир сделал едва заметный жест. Двое бойцов подошли к Дмитрию. Один проверил узел на шее, затянув его чуть туже, отчего стало трудно дышать. Другой поправил повязку на его руках. Их движения были деловитыми, лишёнными всякой эмоции. Для них это была работа. Рутина.
Дмитрий снова посмотрел на реку. Теперь, когда его восприятие было обострено до предела, она казалась ему живой. Он видел, как крошечная щепка, сорвавшаяся с опоры, плывёт по течению, кружась в маленьких водоворотах. Он мог проследить её путь на десятки саженей вперёд. Он видел, как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, ударил в воду и распался на тысячи крошечных бриллиантов. Он слышал, как вдалеке, в лесу, перекликаются птицы, и мог различить голоса каждой из них. Мир перед смертью не тускнел. Наоборот, он вспыхнул с невероятной, пронзительной яркостью.
Он вспомнил, как боялся этой реки в детстве. Ему было лет семь, когда деревенские мальчишки на спор заставили его переплыть на другой берег. Он помнил ледяной ужас, когда его ногу свела судорога на середине пути. Он помнил, как захлебывался, как вода казалась тяжёлой, как свинец, и тянула его на дно. Его спас отец, который, к счастью, оказался неподалёку. Он вытащил его, откачал, а потом, глядя ему в глаза, сказал:
«Никогда не бойся воды, Дима. Уважай её силу, но не бойся. Она забирает только тех, кто паникует».
Ирония. Всю жизнь он следовал этому совету. И теперь эта же река ждала его, чтобы забрать окончательно. Но паники не было. Странное, почти неестественное спокойствие овладело им. Его разум, перебрав все воспоминания, страхи и сожаления, достиг какой-то высшей точки, точки полного отстранения. Он больше не был Дмитрием Петровым, помещиком и неудавшимся вредителем. Он стал чистым наблюдателем.
Он наблюдал за командиром. Молодой, лет тридцати. У него, должно быть, тоже есть дом где-то в Рязани или Вологде. О чём он думает в этот момент? Считает ли происходящее актом революционного правосудия или просто неприятной обязанностью? Он смотрел на бойца, стоявшего на краю доски, на которой он сам сейчас находился. Совсем мальчишка, с тонкими светлыми усами, которые выглядели жалко и трогательно. Он стоял неподвижно, глядя прямо перед собой, но Дмитрий видел, как напряжены его плечи. Ему тоже было не по себе.
Время остановилось. Тиканье часов растворилось в этом звенящем, плотном безмолвии. Остался только мост, река и люди на нём, застывшие в последней, вечной мизансцене. Дмитрий закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова возникла она. Яна. Она не плакала. Она просто стояла на их веранде, залитой солнцем, и улыбалась ему. Это была улыбка прощения, любви и обещания встречи. Где-то там, за гранью этого серого утра, за гранью боли и унижения.
Он открыл глаза. Он был готов.
Командир едва заметно кивнул бойцу, стоявшему на краю.
Доска под ногами Дмитрия накренилась.
