Никто не знал, сколько раз Алёна стояла у окна с сигаретой в руке, не докуривая, просто глядя в темноту. Она не считала, и уж тем более не считал Андрей, её муж, который всё реже возвращался домой трезвым, а чаще просто не приходил вовсе.
Она не кричала, не устраивала сцен. Не потому что была сильной — просто устала. Устала от попыток что-то объяснить, от поисков себя в отражении — в этом размытом лице, которое давно перестало быть её.
Каждое утро она будила своего сына — шестилетнего Илью, и каждый раз он спрашивал одно и то же:
— Папа скоро приедет?
И каждый раз она говорила:
— Конечно. Он просто задержался.
Однажды она нашла в почтовом ящике письмо. Не электронное, настоящее — на бумаге, с дрожащим почерком. От Нади, её младшей сестры, с которой они не общались почти пять лет после жуткой ссоры на похоронах матери.
«Мне жаль. Я тогда была неправа. Хочу увидеть тебя. Если ты меня ещё помнишь…»
Алёна долго сидела с письмом в руках, а потом сожгла его над кухонной плитой, потому что простить искренне она не могла, а притворяться не было сил.
В тот же вечер она пошла в бар. Не для того, чтобы напиться. Просто не хотела снова смотреть в чёрное окно, не видя своего отражения.
Там она встретила его — Алексея. Он был не как остальные. Он не пытался клеиться, не болтал о себе, просто посмотрел и спросил:
— Ты правда хочешь быть здесь?
Она только усмехнулась:
— А ты — хочешь?
Они провели ночь вместе. Без слов, без масок, без имен. Ничего друг о друге не спрашивая. Она не рассказала ему про свою семью, а он… Возможно, ему тоже было, что скрывать. Но только в его объятиях она почувствовала себя живой — впервые за годы.
Она не знала, зачем пошла с ним. Это не было голосом страсти — скорее, это была тишина. Какая-то глубокая, уважительная тишина между двумя людьми, уставшими от шума собственных мыслей. Он не держал её за руку, пока они шли, но она чувствовала — если оступится, он поймает.
Алексей жил на окраине города, в доме с деревянными ставнями и пахнущими мёдом подушками. Он не включал верхний свет, только лампу с жёлтым абажуром, от которой стены дышали мягким теплом.
— Выпьешь что-нибудь? — спросил он, глядя в её глаза, будто уже знал, что больше всего на свете ей сейчас нужна не выпивка, а просто успокоение.
— Нет, спасибо, — тихо ответила она. — Просто… посиди здесь, помолчи со мной.
Он умел молчать. Не тяжело, как делают те, кому нечего сказать, а естественно — как человек, умеющий слушать без слов. В его молчании не было неловкости. Напротив, оно окутывало, как бы говоря: «Ты дома».
— Ты давно была одна, — обронил он, вдавливая недокуренную сигарету в пепельницу.
Эти слова прошли по ней вибрацией, как удар тока, но не пугая, а пробуждая что-то забытое, возможно, детское.
А дальше они словно плыли вместе в одном сне. Алёна чувствовала его дыхание у себя на шее, и в этом было больше смысла, чем в часах разговоров с любым другим. Он не торопился, не требовал, не ждал благодарности. Он просто был.
Она уснула, положив руку на его широкое запястье, будто цеплялась за спасительную соломинку.
А утром она проснулась раньше и сбежала, не оставив номера. Стыд жег кожу, как ожог: мать, жена… женщина, которая предала всё, что у неё было, ради одного ночного глотка воздуха.
***
Она стояла у телефона, вспоминала Надино письмо и думала: «Иногда любовь сходит с ума от боли. И тогда бьёт не врагов, а родных. И ранит тех, кого спасала».
В сущности, в чём была причина их ссоры? Умерла мать. Надя хотела продать родительскую квартиру, а Алёна — сохранить как память, обещала когда-то это отцу. Надя хотела денег, а Алёна – цеплялась за прошлое как за последний островок стабильности. Надя обвинила Алёну в жадности, Алёна в ответ — в предательстве и бесчувственности. Они поссорились на глазах у десятков людей, Надя выкрикнула гадость, а Алёна в ответ впервые в жизни ударила сестру. С тех пор они не разговаривали.
— А ведь она тоже по-своему горевала. Не умела иначе, – проговорила Алёна вслух, сбрасывая с себя оцепенение.
Но рука всё равно не потянулась набрать номер. Пять лет осознанного молчания – за такой срок даже близкие становятся далёкими.
***
Через неделю Алексей сам нашёл её.
— Я не мог не искать. Ты — как те песни, что застревают в голове, даже если слышал их один раз.
Она плакала в тот вечер. А он просто обнимал её.
Их связь стала тайной. Тайной, которая согревала, но в то же время разъедала изнутри. Ведь она не могла сказать правду никому.
Когда Илья поднимал на неё свою маленькую мордашку и говорил:
— Мама, ты сегодня какая-то другая, — ей хотелось завыть от вины.
Конечно, она не могла знать, что ребёнок не укорял её. Он просто почувствовал, что мама впервые за долгое время смотрит не сквозь него, а прямо в глаза. Что её рука на его затылке снова стала тёплой, а не машинальной.
Алёна не могла этого знать. Или могла, если б спросила? Но она думала только о своём предательстве. Однако перемены, произошедшие в ней, были глубже мыслей. В ней появилось тихое сияние. Не счастье — но уже какой-то намёк на покой.
***
Однажды Андрей вернулся. Без предупреждения. С чемоданом и красными глазами.
— Прости, — сказал он. — Я бросил пить. Всё понял. Я хочу вернуться.
И вдруг весь её хрупкий, построенный на лжи, будто на картонном фундаменте мир начал рушиться. Она не знала, кого больше предала — себя, мужа, Алексея, сына… или мать, которая учила: «Ты всегда должна быть добропорядочной женщиной».
На следующий день она позвонила Алексею.
— Нам нужно прекратить.
Он молчал, потом отчётливо сказал:
— Значит, я просто сон для тебя.
— Нет. Ты был моим пробуждением. Но я проснулась — и должна жить в реальности... в той, какая у меня есть.
Он ушёл из её жизни, как и появился — тихо, без скандала. А она снова смотрела в окно. Теперь — с чашкой чая, без сигареты. Андрей спал на диване, Илья строил космический корабль из Лего.
Алёна сидела и смотрела. В отражении было её лицо. По-прежнему какое-то чужое, непривычное, но… уже не такое безжизненное, как раньше. Оживающее.
***
Шестилетний Илюша строил ракету из Лего. Уже в пятый раз. По правилам его внутренней игры, о которых знал только он, ракета должна была взлететь – прямо в окно, и унести за собой маму, папу и его самого в другое место. Но для этого нужно собрать её идеально, а ему никак не удавалось. Вот поэтому он разбирал и собирал ракету снова и снова.
В том, другом месте, всё по-другому, лучше, чем здесь: папа не спотыкается, бредя до дивана, мама не плачет, и никто не молчит долго. Там пахнет мамиными духами, которыми она редко пользуется.
Илюша замер с деталькой в руке и снова посмотрел на маму. Она сидела у окна, не курила, но глаза были как тогда — когда смотрела на сигарету, не решаясь зажечь. Только сейчас будто держалась. Но всё ещё сжималась где-то внутри. Он чувствовал это — как у собак бывает: не по словам, а по вибрациям.
Он подошёл и сел к ней на колени. Ничего не сказал.
Она взяла его за руку.
Илья не знал, что такое «предательство», не понимал значения слова «вина». Он просто чувствовал — мама теперь меньше прячется. Может быть, она нашла кого-то, кто её вылечил. А потом отпустила. Как космонавт, который вернулся на Землю, но всё ещё скучает по невесомости.
«В следующий раз я сам вылечу маму, – решил Илья. – Я вырасту таким, что ей не надо будет бояться».
***
И иногда, совсем редко, Алёна вспоминала его голос.
«Ты — как та песня…»
И тогда она уходила в темноту спальни, где не включала свет, а просто ложилась в одежде на кровать, обратив лицо к потолку. Чтобы не видеть себя, живую, из плоти и крови — и чтобы хоть ненадолго снова ощутить себя… той музыкой.
Конец.
Ещё один рассказ, захватывающий дух: Невестка