Юлия любила белые стены. Не холодно-больничные, а сливочно-белые, как парное молоко под утро, когда весь дом ещё не проснулся. Белые стены дышали. Давали свету отражаться, расширяя пространство, где можно было быть собой, без чужих взглядов и оценок. Без вот этих: «А ты не подумала…», или: «Ты что-то слишком чувствительная».
Когда они с Ильёй въехали в эту квартиру, она почувствовала — началась новая глава. Всё было правильно: ремонт — её рук дело, планировка — открытая, с лёгким дыханием. Даже мебель дышала. Воздух гулял между книгами, картинами, вазами с сухоцветами.
А потом в доме появилась Светлана Аркадьевна.
Временно. На пару месяцев. Пока в её квартире «устранят плесень в ванной и заменят трубы».
С чем не поспоришь — здоровье важнее.
— Она поживёт у нас чуть-чуть, — сказал Илья.
Юлия кивнула. Она умела быть вежливой. Даже когда сердце говорило: «Нельзя пускать чужую тень в свой свет».
***
Сначала Светлана просто жила. Своими привычками, запахами, голосом, утренними сериалами.
А потом стала исправлять.
Сначала подрезала ветки у эвкалипта в ванной — «всё равно уже вянут».
Потом сняла постер со стены в прихожей — «чужая баба в нижнем белье — это, извините, пошло».
— Женщина в трусах, прости Господи. Реклама нижнего белья какая-то — это у вас, ребята, что, вдохновение на ночь?
Потом была скатерть. На дизайнерском Юлином журнальном столике из шероховатого бетона появились накрахмаленные кружева. «Старинная вещь. С моей свадьбы. Жалко, если пропадёт».
Юлия молчала. Но в груди росла щепка, которая застряла и царапала внутри.
Её дом становился не её.
Как-то утром на кухне Светлана в халате резала лимон.
— У тебя молоко прокисло. Надо кипятить перед тем как в чай.
Юлия:
— Я не кипячу.
— Так и желудок посадить недолго. Ты ж знаешь, я на кафедре двадцать лет. Студентки тоже думали, что всё понимают.
Про себя Светлана подумала: «Девочка хорошая, но не обжилась ещё. Всё у неё как в журнале — красиво, но жить негде. Надо подсказывать, кто ещё подскажет. Я же не со злом».
И подсказала. Да не только словами, но и делом.
— Я просто делаю уют, — оборонялась Светлана в разгар того же дня, застигнутая врасплох за перекраской кухонной стены. Она стояла, подбоченившись, в закатанных до колена штанах и малярной косынке, раскрасневшаяся от работы. Старалась успеть закрасить побольше пространства, пока сын с невесткой не вернулись из спортзала.
И когда только всё спланировала?
— Этот ваш белый — как в морге, — упрямо продолжала Светлана, движимая прекрасным и сокрушительным порывом «сделать как лучше», даже если у невестки от её стараний такой кислый вид, будто она съела лимон, а сын стоит переминается с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза.
Юлия тем временем застывшим взглядом смотрела на валик, снова окунаемый в персиковую краску. И чувствовала себя так, будто под её ногами открывается люк.
— Вообще-то я дизайнер... Интерьеры — это моя работа...
— Ну, значит, должна понимать, что персик — к деньгам, — отрезала свекровь.
Что касается роли Ильи во всей этой ситуации, он был как старое кресло в углу: удобный, привычный и абсолютно, совершенно недвижимый.
— Потерпи. Она же скоро уедет.
— А если не уедет? — спросила Юлия. — Что тогда?
Он пожал плечами. Мужчины часто ошибочно полагают, что занимаемый ими нейтралитет говорит об их мудрости, а не о трусости.
Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во времена величайших нравственных переломов сохранял нейтралитет. Данте Алигьери.
Глава 2. Воскресенье. Гости. Чай
В столовой пахнет тмином, яблоками и ещё чем-то неуловимым, напоминающим запах перед грозой. Но пока всё ясно и солнечно: Светлана встала пораньше, испекла пирог и теперь хлопочет у большого стеклянного чайника. Пригласила соседку — Галину Павловну — и свою бывшую коллегу с кафедры. Однако Юлия об этом узнала только утром, выйдя из спальни в халатике.
— Я же сказала Илье, он тебе не передал? — с удивлением подняла брови Светлана.
Юлия попыталась улыбнуться в ответ. Вышло натянуто. Она, вообще-то, собиралась не спеша позавтракать и поехать на всё воскресенье к подруге на дачу, но гостьям уже подали чай.
— Какая у вас обстановочка… стерильная! — воскликнула Галина Павловна, осматриваясь. — Прямо как в лаборатории.
— Это Юленька всё сама придумала, — ответила Светлана, наливая чай и пододвигая гостям сахарницу. — Хотя, если честно, я тут много чего поменяла бы. Скажи, сынок?
— Да-а-а? — Юлия перевела взгляд со свекрови на мужа.
Тот отвёл глаза и начал сосредоточено нарезать пирог.
— Ну вот, например, стулья. Как на них взбираться, с моими-то больными коленями? Я свои из дома привезла, вот они стоят, нормальные человеческие стулья. А этот… столик!
— А у нас в преподавательской такой был одно время, помнишь, Свет? — добавила коллега. — С отколотым краем. Но мы тоже накрывали скатертью — не видно беды.
— И картинку эту я убрала из коридора, — продолжала Светлана. — Слава Богу. Я как в ванную шла — всё смущалась. Девушка в белье, бедненькая. Совсем голенькая!
Все захихикали, кроме Юлии.
Юлии было не смешно. Она глядела на журнальный столик, её столик, над дизайном которого она корпела несколько ночей, а потом заказывала материал с завода в Ленобласти. Теперь он был весь спрятан под скатертью – скатертью Светланы, которая ей, Светлане, была дорога как память. И которую она положила здесь без единого слова.
— А это что за трава? — невинно спросила соседка, указав на композицию из сухого тысячелистника.
— Юлина, — сказал Илья.
— Ну вот. Надо выбросить, — подхватила свекровь, которая уже совсем вошла в раж, чувствуя одобрение подруг и молчаливую поддержку сына. — Пахнет гнилью. И это не я говорю, это Галина Павловна сказала. Поставим тут фикус, а?
С этими словами Светлана подмигнула подруге.
Юлия встала.
— Простите, я пойду подышу.
— Накинь что-нибудь, а то продует, — в спину ей посоветовала Светлана, — девочки сейчас такие глупенькие, всё простужаются, в собственных лёгких не могут разобраться.
Юлия вышла на балкон. Хотя бы там был её любимый воздух и простор.
Но даже там — уже стоял стул из преподавательской.
Юлия поняла, что в этом доме у неё не осталось ни одного закутка, который бы не оценили, не поправили, не прикрыли с глаз долой. Ни одного. Даже её тишина — и та стала неуютной и как будто «не к месту».
И она впервые полностью прочувствовала на себе значение слова невестка. Да, она теперь ощущала себя не женщиной, не женой. Невесткой. В чужом спектакле.
***
Кульминация произошла на следующий день, когда Юлия вернулась с работы домой и увидела картину.
Это была репродукция Шишкина. Те самые мишки на опушке. В вычурной раме «под золото».
— У меня такая в детстве над кроватью висела, — с гордостью сказала Светлана. — Сразу тепло стало, правда? По-домашнему…
Юлия ничего не сказала. Она сняла картину. Поставила у стены.
Потом подумала немного, собрала сумку. И ушла.
Дверь за ней гулко хлопнула.
***
Неделю она жила у подруги. Там были бетонные стены, матрас на полу и гул трамвая за окном.
Но, впервые за долгое время, она дышала полной грудью. Она снова чувствовала себя взрослой самостоятельной женщиной, а не студенткой перед лицом завкафедры.
Илья не звонил. Только написал на третий день:
«Ты серьёзно из-за картины?»
Юлия не ответила. Потому что это не из-за картины. Это из-за невидимости.
Когда тебя раз за разом вытирают, как след от пальца на зеркале. И даже не замечают – машинально вытирают, словно собираются продолжать это до бесконечности, или пока ты сама не исчезнешь.
***
На восьмой день Илья приехал. С остывшим кофе в термосе. И виноватым лицом.
— Она переехала обратно. Ей доделали ванную.
Юлия молчала.
— Я понял, что слишком долго был между вами. А надо было быть рядом. С тобой.
Она посмотрела на него внимательно. И впервые отчётливо увидела: он постарел. Не внешне — внутри. В глубине глаз, что ли. Как дом, в котором слишком давно не разжигали весёлый камин.
— В конце концов, мама же просто хотела как лучше…
— «Как лучше» — это смотреть и видеть, кого ты топчешь, пока делаешь уют.
Илья, кажется, и впрямь что-то понял. Во всяком случае он понял, что Юлия всё это время просто хотела быть дома.
Глава 3. Прощание – прощение. Точка – или запятая?
Они вернулись в квартиру.
Юлия сняла персиковую краску. Восстановила белые стены.
А вот картина с медвежатами осталась в квартире — Юлия запихала её в коробке на антресоли. Не из гнева, а просто как нездешнюю вещь.
Но кое-что от Светланы всё-таки осталось.
В ванной, с холодно-голубой неоновой подсветкой и стенами под мокрый бетон, появилось маленькое старомодное полотенце с кружевами. На нём было красиво вышито гладью рукой Светланы: «Дом — там, где любят».
— Это вместо прощальной записки? — усмехнулась Юлия, задумчиво останавливаясь рядом с полотенцем и бросая взгляд через зеркало на мужа, который чистил зубы электрической зубной щёткой.
Илья ничего не ответил. И не только по причине того, что у него был занят рот, но он и не придумал, что ответить.
Он знал только: его мама ушла потому, что сильная. И правильно. Она всю жизнь преподавала. Видимо, слишком долго.
Но всё же сумела вовремя остановиться.
Конец.
***
Ещё рассказ и спать: Из золота и снега. Билет Дубай — Москва — Дубай.