Глава 1...
Утро в Дубае начиналось с солнца. Оно не вставало — оно падало, как раскалённый медный диск, в окна белой виллы на окраине жилого квартала. Воздух был сухим и слегка пахнул пряностями от растений в саду. В доме всё блестело — плитка, стеклянные столики, гладкие стены. Алина, босиком, с кружкой зелёного чая с мятой, стояла у окна, вглядываясь в горизонт, где песок сливался с небом.
На диване спали дети, не разошедшиеся с вечера по своим спальням. Старший уронил книгу, младший запутался в пледе. Муж был в городе — деловая встреча. Вчера они тепло попрощались – муж не очень рад, но всё же отпустил Алину в Россию, уладить последние формальности с продажей родительской квартиры, поскольку мама и папа Алины теперь наконец окончательно решили остаться с новой семьёй и внуками – возраст, всё-таки. Алина выдохнула, присела к чемодану, разложила документы. Паспорт, нотариальная доверенность, справки.
— Это максимум на неделю, — шептала она себе. — И домой.
За те 16 лет, что она постоянно жила здесь, на чужбине, ставшей ей домом, она мало изменилась. Высокая, по-девичьи тонкая, с фарфоровой кожей и огромными светло-зелёными глазами, как у куклы. Светлые волосы, густые и блестящие, ещё больше приобрели пепельный оттенок под арабским солнцем. Её красота не театральная — Алина всегда была застенчива, тиха, почти не от мира сего, будто и не подозревала, что ослепительно красива. Движения с возрастом и материнством стали ещё более плавные, голос — низкий, чуть глуховатый, убаюкивающий. Она никогда не стремилась к вниманию, но оно само к ней липло.
С Омаром она познакомилась в 2007 году Москве, куда он приехал студентом по обмену. Долго не доверяла ему, но он оказался романтичнее её российских ухажёров и, видимо, настойчивее. И вот, переехала в ОАЭ, родила детей, ни в чём не нуждается. Перевезла сюда же маму с папой – можно сказать, вытащила их из бедности. Но не изменилась — осталась простой, семейной, нежной. Практически той же девушкой, которую когда-то полюбил Омар. Только старше.
Она не любила уезжать. В Эмиратах было жарко, вычурно, но в этой жаре она укоренилась. Пустыня странным образом принимала её. Как будто красота, которую в России называли сказочной, здесь была нормой — и впервые в жизни она не чувствовала себя манекеном, выставленным на витрину для всеобщего обозрения и подсвеченным софитами, чтобы все могли показывать пальцами. Здесь она приучилась наряжаться, тогда как в России наоборот всю сознательную жизнь старалась одеваться поскромнее и мало пользовалась косметикой, но даже при том всё равно притягивала взгляды мужчин и затмевала подруг одним своим появлением в простой футболке. Надо ли говорить, как злились девочки? Отчасти для того, чтобы не обижать их и не остаться совсем без подруг, Алина и выработала свой простой скромный характер и привычку держаться в тени, уходить в уголок на вечеринках, где её хотя бы не сразу заметят.
Ах, как давно это было! Алина улыбнулась воспоминаниям. Сейчас у неё совсем другая жизнь — семейная, размеренная, по-своему сложная. У мужа проблемы на работе, он последнее время сильно устаёт, ему нужна поддержка. Младший сын готовится к конкурсу рисунков – ему тоже требуется внимание. Родители жалуются на жару, маме нужно подобрать компрессионные чулки, а папа обижается, что в клинике нет привычного «нашенского» врача. Алина до глубокой ночи доделывает домашние дела, параллельно выслушивая впечатления близких от прожитого дня, переключаясь с арабского на русский и обратно, а по утрам нежно поправляет галстуки и воротники курточек, провожая кого на работу, кого в школу.
Глава 2. Снова здравствуй, Россия
Москва встретила её серым воздухом и мелкой, липкой изморосью. Март, хлябь, угрюмые толпы спешащих куда-то людей. Снег лежал в лужах, словно собирался растаять, но передумал. Алина вышла из Шереметьево, зажала кашемировый воротник пальто, поймала такси. Водитель молчал, слушал радио, где говорили о пробках и курсе доллара.
Она проезжала район, где провела всю юность, до замужества. Всё стало меньше, ниже, серее. До боли знакомый подъезд пахнул как прежде: сырыми куртками, кошачий кормом, плесенью на первом этаже.
В продуктовом магазине она взяла хлеб, кефир, яблоки. У кассы кто-то окликнул её:
— Алина? Это ты?! Не верю!!
Она обернулась. Женя. Та самая Женя, с которой делили парты, тайны и обиды. Женя, у которой всегда была прямая челка, чёрная тушь на ресницах и улыбка с натяжкой.
— Женя... Привет. Какая встреча! — Алина прижала к груди пакет.
— Пойдём кофе выпьем? Я как раз в отпуске. Ты... просто не изменилась, — Женя разглядывала её, как витрину, отмечая такие режущие глаз нездешние детали: крупный бриллиант на обручальном кольце, ровный золотистый оттенок загара, пальто Max Mara. Нет, безусловно, дорого одетых людей можно увидеть любым московским вечером, прогуливаясь на Патриках, но Алина выглядела именно как часть другого мира – вся эта «киношная» роскошь была для неё естественна, и она словно не замечала её – так же, как и не замечала всю жизнь свою вопиющую красоту… Женя вздохнула, чувствуя, как сердце сдавливается под наползающей тяжестью такого знакомого чувства… Зависть.
Они перешагнули порог кафе.
Кафе было новым, но с намёком на старину: облупленные стены, плетёные абажуры. Стоял запах корицы и мокрых варежек. За окном текла грязная талая вода. Журчало в водостоках.
Они сели у окна. Женя заказала раф с халвой, Алина — просто чёрный кофе без сахара.
— И что, как там твой араб? — Женя прищурилась.
— Ну... Он добрый… Знаешь, всё как-то само собой идёт, своим чередом. И дети такие хорошие, – на последних словах Алина встрепенулась, промелькнул нежный блеск в глазах.
— А ты всё такая же... простая, — Женя вздохнула, сделала маленький глоточек кофе. — У тебя всегда «всё само».
Алина промолчала. За окном прошёл школьник с ранцем. Она машинально улыбнулась. В голове закрутился вихрь воспоминаний: старые запахи улиц, шелест школьных тетрадей, крики с детской площадки…
Глава 3. Флешбеки
В голове у Алины всплыла картина: весна, школьный коридор, Женя протягивает ей тетрадку, на последней странице записка — «Ты особенная. Я тебя люблю как никто». Она тогда растерялась, испугалась, и сделала вид, что не заметила.
Они, конечно, дружили, но Женя всегда была сдержанной, даже чмок в щёчку, или в губки, что было принято тогда у девочек, не практиковала. И за руки они держались редко. И вдруг – такое проявление чувств… Алине тогда стало неловко, словно она тайком подглядела чужую глубину и узнала то, что не положено было знать никому. Но всё же, хоть и не подала виду, а запомнила, что Женя способна на такие чувства. И с тех пор стала относиться к ней нежнее. Потому и дружила с ней, наверное, так долго – с единственной из класса.
А вот теперь ей казалось, то была не любовь со стороны Жени, а крик: «Заметь меня тоже».
Спохватившись, что Женя молчит и наблюдает за её лицом, Алина поспешно предложила тему для разговора:
— А помнишь, на День учителя мы с тобой пели ту дурацкую песню из Титаника?
— Ага, тебе ещё потом Борисов записки с признаниями в любви писал, – флегматично пожала плечами Женя.
— А мне тогда так страшно было! Стояла, как истукан. У меня ноги дрожали. Думала: если ошибусь – выступление провалим, Женька со мной дружить не будет.
— Ну-ну, «дрожала», — фыркнула Женя. – Да ты сияла, как в рекламе шампуня. Я рядом была — просто фон.
— А мне казалось, я такая никчёмная, – мягко возразила Алина. – Все смотрели, но никто — искренне, по-настоящему. Только ты тогда мне руку сжала, перед выходом. Помнишь?
Женя вдруг подалась вперёд:
— Алина, а ведь тебе просто нереально повезло. Ты красивая от природы. Вон, даже годы с тобой ничего не сделали. Тебе никогда не приходилось бороться. Не приходилось... стараться быть интересной. Мы все — мы учились, подстраивались, работали над собой. А ты просто родилась — вот такая, — и всё на этом.
Алина подняла глаза. В них не было ни обиды, ни злости.
— Наверное, ты права. Наверное, повезло. Только я всё детство боялась людей. Боялась, что никто не скажет правды. Боялась выйти в столовую. Боялась сказать «нет», обидеть кого-то. И я правда не знаю, как быть интересной. Я просто... люблю. Детей, мужа. Мир. И стараюсь никого не задеть.
За столиком повисло молчание. На салфетке между ними стояла чашка с отпечатком губной помады.
И Алина впервые понимала, прямо в эту секунду, что всю жизнь кого-то «царапала» просто тем, что была собой. И ей с этим жить.
— Мне пора, — Женя встала резко. — Извини. Это... было лишнее.
Она ушла, позабыв перчатки на соседнем стуле. Алина смотрела в окно. Плакать не хотелось. Было что-то другое — щемящее, детское. Как в день, когда у девочки-подростка сломалась любимая кукла, и она понимает, что это уже не важно, но всё равно больно. Словно тоска по чему-то, ушедшему безвозвратно.
Через десять минут Женя вернулась. Молча подошла к стулу, взяла свои перчатки. Вернулась ли она только из-за перчаток, или, напротив, забыла их специально, подсознательно ища повод вернуться? Мы не узнаем. А может, она вспомнила, как давным-давно на уроке литературы пожилая учительница обронила фразу, застрявшую в памяти:
«Зависть — это грусть о себе, об упущенном. Она не имеет отношения к тем, кому завидуешь. Можно прожить жизнь, пытаясь быть лучше кого-то, но так и не стать лучше самого себя».
Женя замерла с пальто в руках, обернувшись на Алину.
Алина. Подруга. Всё такая же шокирующе ослепительная, всё такая же робкая и нерешительная, как в детстве, словно отдающаяся с покорностью любой судьбе. Она так и сидела за столиком – в той же позе, в которой Женя её оставила.
Женя переступила с одной ноги на другую.
— Слушай... я тут... чай такой арабский купила, ещё на прошлой неделе, коллекционный. Сразу про тебя подумала, кстати. Не знаю, пьют у вас такой?.. – На худеньком, искусно подкрашенном лице стала проявляться виноватая, робкая улыбка. – В общем, ты если останешься на день — приходи. Просто попьём чаю. Без воспоминаний.
Алина улыбнулась.
— Если останусь — приду.
Они вышли вместе, на ходу запахиваясь в пальто и поправляя сумки: Женя – на плече, Алина – на сгибе локтя. На улице начинался снег. Такой лёгкий, из аккуратных сухих снежинок, что казалось — он навсегда очистит весь воздух, и уж точно совсем скоро спрячет грязь и слякоть под белоснежным ковром.
Конец.
***
Ещё рассказ для настроения: На краю офиса, в начале леса.