14 декабря 1825 года, около полудня, к мятежным колоннам на Сенатской площади подъехал всадник в генеральских эполетах. Михаил Милорадович, герой Бородино, любимец армии, человек, которого солдаты готовы были нести на руках. Он достал из ножен золотой клинок и прокричал в морозный воздух: «Скажите, кто из вас был со мной под Кульмом, Лютценом, Бауценом?»
Ответом ему было гробовое молчание. Тогда старый вояка, не опуская оружия, произнес с горечью: «Слава Богу, здесь нет ни одного русского солдата!»
Но слова генерала не услышали. В рядах мятежников началось волнение — многие узнали командира, с которым ходили в огонь и воду. Солдаты заколебались. Еще немного, и они могли разойтись по казармам...
И тут грянул выстрел. Милорадович упал с коня, истекая кровью. Переговоры закончились.
Испанская репетиция
По одной из версий, за десять лет до событий на Сенатской площади Англия и Франция уже обкатали свою технологию на другой великой державе. Своё мастерство они оттачивали на Испанской империи, стране, которая кроме России, смогла устоять против Наполеона.
Схема оказалась до неприличия простой. В самой Испании местным «прогрессивным» дворянам через масонские ложи внушали, что монархия тормозит развитие и пора свергнуть отсталую власть. А в заморских колониях креолам (испанцам, родившимся в Америке) втолковывали прямо противоположное, мол, вы особый народ, метрополия подавляет вашу независимость, нужно бороться!
Результат превзошел все ожидания игроков. В 1810-1820-х годах Испанию "разорвало на части". В самой стране вспыхнула революция, а колонии одна за другой объявляли о независимости. Причем испанские революционеры отнюдь не признавали отделения заморских владений, они слали туда войска, требуя восстановить единство державы. Куда там! В гражданской войне республиканцы дрались с монархистами, поднимались новые мятежи, власть в Мадриде менялась как перчатки.
Итог? Великая держава скатилась на уровень второсортного государства. Латинская Америка, бывшая единым целым, раскололась на полтора десятка враждующих между собой «банановых республик». А Англия с Францией получили то, что хотели, то есть контроль над обескровленными территориями без единого выстрела со своей стороны.
Красота ведь заключалась в том, что испанские и латиноамериканские масоны искренне верили, что они борются за светлое будущее. Лозунги «свободы, равенства, братства» пьянили не хуже вина. Но масонство лживо по своей природе. Оно подталкивает адептов туда, куда нужно высшим иерархам, а когда цель достигнута, то спокойно жертвует своими пешками.
Россия стала следующей мишенью. И Испания оказалась всего лишь генеральной репетицией.
Вольные каменщики против православного царя
К началу XIX века нервы русской аристократии были на пределе. В «высшем обществе» престижными считались иезуитские школы, детей учили французские гувернеры, а между собой дворяне говорили исключительно по-французски. Многие молодые аристократы не умели толком писать по-русски, настолько далеко зашло отчуждение от собственных корней.
При такой отравленной почве масонские ложи распространялись стремительно. Вступление в орден «вольных каменщиков» стало модной игрой для молодежи, пропуском в мир больших должностей и связей. Но игра оказалась отнюдь не безобидной.
Пятеро из шести основателей будущего «Союза спасения» были масонами. Еще двадцать семь человек из ста двадцати одного осужденного по делу декабристов состояли в различных ложах: «Соединенных Друзей», «Избранного Михаила», «Трех Венчанных Мечей», «Пламенеющей Звезды». Большинство входило в состав французской Великой Диктаторской Ложи — название, как видите, говорящее.
Во время заграничных походов будущие заговорщики активно вступали в европейские ложи. В Берлине их ждала ложа «Железного креста», во Франции «Военная ложа к святому Георгию». На родину гвардейские офицеры возвращались с готовыми конспиративными структурами и связями, протянувшимися в Лондон и Париж.
Когда в 1822 году Александр I запретил масонство, декабристы просто использовали накопленный опыт подпольной работы для создания собственных тайных обществ. Организационные формы, ритуалы, иерархия — все было скопировано с масонских образцов.
И если эксцентричный Радищев публиковал свое «Путешествие из Петербурга в Москву» явно не для российской публики (которая целиком состояла из помещиков-крепостников), то Карамзин, никогда в бунтовщиках не числившийся, нанес стране вреда куда больше. Он исказил историю своей родины, заложив фундамент для будущих фальсификаций. Но царь его не осудил, а наоборот, обласкал, ведь сам уже был заражен «просвещенным» западничеством.
Диктатор-невидимка и подлый выстрел
Когда дело дошло до реального выступления, вся показная доблесть декабристов испарилась как дым. Князь Сергей Трубецкой, которого заговорщики заранее назначили «диктатором» восстания, в решающий день просто не пришел на площадь. Отсиделся дома, пока его товарищи мерзли на морозе.
Половина заговорщиков, еще вчера на пирушках взахлеб рассуждавших о конституциях и цареубийствах, благоразумно уклонилась от участия. Струсила, спряталась по углам.
Солдат же ввели в заблуждение. Воспользовались юридической неразберихой после смерти Александра I и объявили присягу Николаю незаконной. Простые служивые поверили, что защищают «истинного императора» Константина против «самозванца». О республиках и конституциях в солдатских рядах, понятно, речи не было, народ таких лозунгов просто не понял бы.
Мятежники бесцельно топтались на площади, не зная, что делать дальше. Солдаты мерзли на декабрьском ветру, офицерам же денщики заботливо доставляли шубы и харчи.
И тут появился Милорадович. Герой войны, которого армия боготворила. Его слова начали действовать, строй заколебался. Еще немного, и восстание рассыпалось бы само собой, без крови...
Каховский выстрелил исподтишка. В спину переговорщику, фактически во время перемирия. А следом князь Оболенский добил раненого штыком, но этого «благородного» дворянина потом не казнили, сослались на титул.
Как только запахло жареным, большинство офицеров-заговорщиков сбежало, бросив обманутых солдат на произвол судьбы.
Как «несломленные борцы» сдавали друг друга пачками
На следствии вскрылась еще более неприглядная картина. Никого не пытали, пальцем не тронули, но храбрые революционеры начали закладывать товарищей с такой готовностью, что следователи диву давались.
Из ста двадцати одного осужденного сто семнадцать подписали собственноручные признания. Причем признания подробнейшие, с именами, датами, планами.
Рылеев выдал Южное общество уже вечером 14 декабря, в день провала восстания.
«Долгом совести и честного гражданина почитаю объявить, что около Киева в полках существует общество», — заявил поэт следователям. Потом назвал одиннадцать фамилий соратников.
Трубецкой, «диктатор»-дезертир, составил для следствия список из семидесяти девяти членов тайного общества. За неделю! В список угодил даже Грибоедов, к заговору вовсе не причастный.
Пестель не стал скрытничать и рассказал о внутреннем устройстве своей организации, о связях с поляками, о планах создания тайных обществ на Кавказе.
Один из декабристов потом напишет: «Ежели повесили только пять человек, а не пятьсот, то в этом нисколько не виноват Пестель — со своей стороны он сделал всё, что мог».
Александр Одоевский, автор знаменитых строк «Но будь покоен, бард! — цепями, своей судьбой гордимся мы», в реальности писал Николаю I унизительные письма с мольбами о пощаде.
Достойно держались единицы: Михаил Лунин молчал, Иван Якушкин и Николай Бестужев долго сопротивлялись. Пущин, друг Пушкина, вел хитрую игру, намеренно путая следствие именами выдуманных заговорщиков. Но таких было мало.
Остальные соревновались в том, кто больше донесет. И это при том, что почти все декабристы были боевыми офицерами, участниками войн с Наполеоном! Видеть смерть, рисковать жизнью они умели. А вот с честью оказались на «вы».
Сибирские ремесленники вместо мучеников
Наказание «страдальцев за народное счастье» тоже оказалось не таким суровым, как рисует легенда. Казнили всего пятерых главных зачинщиков. Остальных сослали в Сибирь.
В рудниках декабристы «надрывались» по три часа в день. Остальное время могли посвящать любимым занятиям. Братья Бестужевы в Селенгинске стали искусными ремесленниками — сапожниками, ювелирами, изобретателями. Николай Бестужев создал новую конструкцию хронометра, работал над ружейными замками, изобрел «бестужевскую печь» и двуколку, прозванную местными «сидейкой».
Сын Николая от связи с буряткой впоследствии стал известным предпринимателем. Неплохо для «непосильной каторги», не правда ли?
Многие декабристы подавали прошения о зачислении в армию солдатами. Но служили они не в обычных условиях. Офицеры жалели бывших дворян, предоставляли поблажки, давали возможность отличиться. Получив низший офицерский чин, «каторжанин» приобретал право выйти в отставку и вернуться домой.
После амнистии 1856 года оставшиеся в живых получили пенсии от государства. Михаил Бестужев получал сто четырнадцать рублей в год, что считалось мизером по тем временам, но все же это было пособие от казны, которую он пытался свергнуть.
Нижних чинов, втянутых в мятеж обманом, даже не исключили из гвардии. Из них сформировали Сводный полк и отправили искупать вину на Кавказ — воевать за ту же Россию, против которой их вывели на площадь.
Почему мы до сих пор верим в красивую ложь
Поражение декабристов обернулось для врагов России даже большей победой, чем мог бы дать их успех. Заработал мощнейший пропагандистский аппарат по созданию мифа о благородных мучениках.
Александр Герцен, гениальный мастер слова, перевернул народное сознание с ног на голову. Святыми рыцарями стали декабристы, а Николай I превратился в исчадие ада. Герцен неоднократно проводил параллели между Христом и своими героями: восстание против фарисеев, неправедный суд, казнь, «воскрешение» после возвращения из Сибири...
Этот яркий миф стал фундаментом для формирования русской интеллигенции. Самопожертвование ради «общего дела», непримиримость к власти — тезисы, которые два раза помогли разрушить российскую государственность. В 1917-м году Временное правительство заказало брошюру для солдат под названием «Первенцы свободы», посвященную «продолжателю дела декабристов» Керенскому. В 1991-м восемь диссидентов на Красной площади осознавали себя наследниками декабристов.
Сегодня единого отношения к декабристам нет. Коммунисты видят в них патриотов-защитников Отечества. Православные монархисты считают их западными агентами влияния, покусившихся на законную власть.
Но без этики служения, которую когда-то воплощали подлинные герои России, общество деградирует. Декабристы уходят на периферию исторической памяти, становятся чужими для всех. И главный вопрос не в том, как их оценивать, а в том, кого мы поставим им на смену?
Неужели нам так и суждено воспитывать детей на лживых идеалах? Или пора найти настоящих героев отечественной истории — тех, кто служил России, а не предавал ее?