Жара в тот день стояла невыносимая, такая, что даже воробьи искали укрытия в тени разросшейся бузины, покрытой дорожной пылью. Воздух казался густым, тяжёлым, словно его можно было сжать в ладони и ощутить, как он пропитан знойной тоской, охватившей всю Степановку. Екатерина стояла у ворот, сколоченных из досок, выжженных солнцем до сероватого оттенка, с облупившейся краской и покосившимися петлями. Перед ней открывался двор — просторный, но запущенный, будто старик, уставший от долгих лет. Когда-то здесь всё дышало порядком: палисадник благоухал розами, плетень сиял свежей побелкой, окна дома украшала голубая краска, а под старой яблоней пыхтел самовар, наполняя воздух ароматом чая, варенья и свежеиспечённого хлеба. Птицы щебетали, жизнь текла размеренно. Теперь же крапива поднималась по колено, лавка у крыльца покосилась, а ветер лениво позвякивал ржавой цепью у колодца. Прошло всего три дня с похорон Надежды Григорьевны, но казалось, что с её уходом из этого места исчезла последняя искра упорядоченности.
Екатерина провела рукой по волосам, аккуратно собранным в тугой узел, и глубоко вдохнула горячий воздух. Пахло пересохшей землёй, горьковатой полынью, старым деревом и лёгким дымом от далёкого костра. Она шагнула за ворота, оставив позади машину — старую «Калину», нагретую солнцем, с багажником, забитым сумками и коробками. Из приоткрытого окна выглядывала пушистая рыжая морда кота по кличке Рыжик, единственного спутника, которого она забрала из своей прошлой жизни. Его жёлтые глаза смотрели на неё с лёгким укором, словно спрашивая, зачем она привезла его в это забытое место.
— Ну что, Рыжик? Приехали, — тихо произнесла Екатерина, глядя на дом, и тяжело вздохнула.
Она родилась в Степановке, и первые семь лет её жизни прошли почти безмятежно. Отец, механик в колхозной мастерской, чинил тракторы и комбайны, возвращаясь домой с запахом машинного масла на руках. Мать, фельдшер в местной амбулатории, лечила соседей от простуд и вывихов, всегда с улыбкой и тёплым словом. Жили скромно, но дружно. Екатерина помнила, как мать заплетала ей косы перед школой, как отец подхватывал её на плечи и бегал по лугу, смеясь так, что эхо разносилось до оврага. Но всё оборвалось в одно утро. Они поехали в райцентр по делам, возвращались поздно по узкой, неосвещённой дороге. Дождь лил стеной, и в ту ночь грузовик, вылетевший навстречу, смял их машину в гармошку. Екатерина выжила только потому, что спала на заднем сиденье. Очнулась она уже в больнице, а родителей больше не увидела.
После похорон её забрала к себе бабушка, Надежда Григорьевна, — женщина строгая, худощавая, с осанкой, будто выточенной из дуба. Она редко говорила о своих чувствах, часто изъяснялась загадками, но её взгляд, острый и проницательный, заставлял чувствовать вину даже за мелкие шалости. Надежда Григорьевна растила внучку в старом доме, где по утрам потрескивала печь, по вечерам пахло сушёными травами, а в кладовой стояли банки с солёными огурцами, яблочным компотом и тёмным мёдом. В этой простоте было всё: забота, строгость и тепло, за которое Екатерина держалась годами, как за спасательный круг.
У Надежды Григорьевны было две дочери. Старшая, Любовь, мать Екатерины, погибла в той аварии. Младшая, Валентина, уехала из деревни сразу после школы. Между ней и матерью вспыхнула ссора: Надежда настаивала, чтобы дочь поступила в педагогическое училище, но Валентина мечтала о другой жизни. Она сбежала в город с парнем из гастролирующего ансамбля, и с тех пор они не общались. Валентина вышла замуж, родила сына, развелась и больше не появлялась в Степановке. Надежда Григорьевна жила с этой болью, скрывая её за деловитостью и твёрдостью. Но Екатерина замечала, как по вечерам бабушка сидела у окна, глядя на дорогу, ведущую к трассе, и тихо вздыхала, словно всё ещё ждала, что Валентина вернётся и постучит в калитку. Но Валентина не вернулась, не написала ни строки, и Надежда ушла из жизни, так и не увидев младшую дочь.
Когда Екатерина окончила школу, бабушка настояла, чтобы она уехала учиться в город.
— Земля прокормит, если относиться к ней с уважением, — говорила Надежда Григорьевна, — но знания — это то, что никто не отберёт. В большом мире не пропадёшь.
Город встретил Екатерину холодом: грязные маршрутки, серые многоэтажки, вечная суета. Но она держалась. Поступила в университет, снимала комнату, по ночам мыла полы в офисах, чтобы хватало на еду и учебники. Бабушка присылала посылки: сало, сухари, тёплые носки и письма, в которых каждое слово было выверенным, но полным заботы, словно тёплое молоко перед сном. Потом появился Виктор — на пять лет старше, стоматолог с обаятельной улыбкой. Он умел слушать, был щедрым, или, по крайней мере, так казалось. Екатерина влюбилась безоглядно. Через год после окончания университета они поженились. Поначалу всё казалось сказкой: они снимали квартиру, копили на собственное жильё, по выходным ходили в театр, а на Новый год ездили в Карпаты. Надежда Григорьевна радовалась счастью внучки, писала в письмах: «Главное, чтобы человек был добрый и любил тебя».
Но через два года в их семейной жизни появились трещины. Виктор стал холоднее, его голос всё чаще звучал раздражённо. Екатерина проводила вечера одна, слушая нелепые оправдания мужа. Ночные звонки, которые он принимал за закрытой дверью кухни, становились обычным делом. Она долго закрывала глаза на очевидное, пока однажды не увидела в его телефоне переписку с другой женщиной. Прочитав сообщения, она поняла, что их брак уже не спасти. Развод прошёл тихо. Виктор ушёл к той, с кем изменял больше года. Квартира опустела, а вместе с ней — и душа Екатерины. Ночами она лежала, глядя в потолок, и впервые с детства ощущала полное одиночество.
А потом раздался звонок с незнакомого номера.
— Катя, прости, это Тамара Ивановна, соседка ваша, — голос на том конце дрожал. — Не могла найти твой номер. Телефон Надюши выключен был, только внук мой сумел его включить.
У Екатерины перехватило дыхание.
— Тамара Ивановна, что случилось? Бабушка заболела? Я звонила ей четыре дня назад.
— Умерла наша Надежда Григорьевна, — всхлипнула соседка. — Похоронили сегодня.
Екатерина замерла. Оказалось, никто в деревне не знал её нового номера. Она перестала слышать голос Тамары Ивановны, слова растворялись в пустоте. Как же так? Бабушка, её единственный родной человек, ушла, а она не успела даже попрощаться. Долго сидела на подоконнике, глядя в стену. Потом молча собрала вещи, упаковала жизнь в два чемодана, посадила Рыжика в переноску и уехала в Степановку. Город больше не держал её — он выжег всё внутри, и единственным местом, куда тянуло вернуться, был дом у оврага.
— Поздно ты приехала, Катя, — раздался голос за спиной.
Екатерина обернулась. Перед ней стояла Лариса, соседка, известная своей любовью к сплетням. Маленькая, сутулая, в цветастом платке, она держала авоську, из которой торчала горбушка хлеба и банка молока. Её глаза щурились от солнца, но в голосе уже скользнул упрёк.
— Знаю, — прошептала Екатерина. — Не успела.
— Не успела! — повторила Лариса, поджав губы. — А ведь ждала тебя Надюша. Всё лето сидела на лавочке, выглядывала. То тебя, то Валентину, дочь свою непутёвую.
Екатерина отвела взгляд.
— Мы созванивались постоянно. Бабушка никогда не жаловалась на здоровье.
— Да Надежда Григорьевна вообще никому не жаловалась, — отрезала Лариса.
— Как похороны прошли? — тихо спросила Екатерина.
— По-людски. Батюшка отпел, односельчане пришли, поминки справили. Даже Воронов был.
Екатерина поморщилась, услышав это имя. Николай Воронов в её памяти остался высоким, угрюмым парнем, сыном тракториста, с вечно грязными руками и резким взглядом. Теперь, говорили, он стал влиятельным бизнесменом, выкупил ферму и, по слухам, половину земель в округе. Откуда у него деньги, никто точно не знал. Но поговаривали, что он давно присматривается к мельнице Надежды Григорьевны.
— Он был на похоронах? — переспросила Екатерина.
— А как же? Говорят, Надюша ему мельницу отписала. Всё по закону, с бумагами, — ответила Лариса с ноткой удовлетворения, будто сама владела этой мельницей.
Екатерина подняла голову.
— Не может быть. Она бы мне сказала. И уж точно не отдала бы мельницу чужому. Это семейная реликвия.
— Ну? — Лариса пожала плечами. — Люди говорят, он принёс бумагу, заверенную. В сельсовет уже ходил.
Екатерина сжала ремень сумки так, что пальцы побелели.
— Пойду я. Вещи разобрать надо, дел много. Хорошего дня, Лариса.
— И тебе того же! — ухмыльнулась соседка и побрела к своему дому.
Екатерина толкнула скрипучую дверь и вошла в дом. В груди что-то сжалось. Запах, знакомый с детства, окутал её: смесь сушёных трав, старого дерева и времени. Пыли не было — Надежда Григорьевна даже в последние дни не допускала беспорядка. Комната встретила тишиной и теплом. На стене висел мягкий ковёр, в углу стоял бабушкин комод с коваными ручками, на подоконнике красовался глиняный горшок с пышной геранью. На столе лежал календарь, аккуратно подвязанный салфеткой, с закладкой на июне. Екатерина не сдержала слёз, осознавая, что бабушки больше не будет в этом доме.
Она прошлась по комнате, провела рукой по гладкому подлокотнику кресла-качалки, в котором Надежда Григорьевна любила сидеть по вечерам у телевизора. В углу стояла этажерка с книгами: Чехов, Островский, сборники рецептов и старый молитвенник с пожелтевшими страницами. Всё осталось как прежде. Рыжик вылез из переноски, осторожно ступая по дощатому полу, принюхался, фыркнул и прыгнул на подоконник. Долго смотрел в окно, потом свернулся клубком и заснул, словно почувствовал себя дома.
Екатерина вздохнула и засучила рукава. Надо было прибраться: вымыть полы, переложить посуду, разобрать вещи. Она начала с кухни, вскипятила воду, протёрла раковину, достала из шкафа новые полотенца, которые бабушка бережно хранила годами. Каждое движение было ритуалом, тихим и почти священным. Пока закипал чай, она стояла у окна, глядя на заросший двор — родной, несмотря на запустение. К полудню дом начал преображаться. Екатерина сменила постельное бельё, вынесла старый ковёр на солнце. Запах в доме стал чище, уютнее. Уставшая, но спокойная, она сидела на крыльце с чашкой чая, когда услышала шаги.
— Катя! — раздался голос. — Это я, Тамара Ивановна.
И тут же:
— Пирожков тебе принесла, молочка. Поешь, не голодай.
Тамара Ивановна, соседка лет шестидесяти, кругленькая, румяная, в цветастом фартуке, всегда была доброй и внимательной.
— Спасибо, Тамара Ивановна. Заходите, — пригласила Екатерина.
— Ой, не, я на минутку, — отмахнулась соседка. — Как ты, милая, держишься?
Екатерина кивнула, принимая свёрток с тёплыми пирожками.
— Всё как во сне. Делаю что-то, а потом забываю зачем. Только Рыжик, кот мой, не растерялся — спит спокойно, ни о чём не думает, — она грустно улыбнулась.
— А Надюша твоя, царствие ей, всё тебя вспоминала. И Валентину, — Тамара Ивановна погрустнела. — Ждала, что хоть одна из вас вернётся.
Екатерина молча кивнула. Имя Валентины резануло сердце. Мать погибла, а тётя просто уехала и исчезла, не интересуясь ни бабушкой, ни племянницей. Когда Тамара Ивановна ушла, Екатерина долго сидела в раздумьях.
Продолжение: