.
Молодой парень шёл по коридору больницы. Шёл вполне бодро, несмотря на перевязанное плечо. Увидел девушку в форме полевой медсестры, сразу ссутулился, положил руку на забинтованное место. Скривился будто от боли.
Мария наблюдала за приближением Ивана с улыбкой.
— Ну, что ты прикидываешься? Я уже видела, как ты скакал.
— Хочу, чтобы тебе меня жалко стало, — заулыбался Ваня, выпрямляясь.
— Мне и так тебя жалко, бедненький ты... — Маша запнулась.
— Мой! — ты хотела сказать, «бедненький ты мой».
— Ваня, хватит. Я уже тысячу раз тебе говорила, ты для меня как брат.
— Ну, это пока. Я от тебя все равно не отстану. Как там наши?
— Пока спокойно укрепляются. Будем держать оборону.
— Когда фашист попрет, я отсюда убегу. Как пить дать, убегу. Я не буду в больничке отсиживаться.
— Я тебе убегу, — погрозила пальцем девушка. — Вот, держи яблоко. А я побежала, а то машина без меня уедет.
— Когда в следующий раз придешь? — кричал вслед Маше Иван, но она уже не отвечала.
Ей было не до этого. В этом городе находиться как-то тяжко, ведь именно сюда она писала письма Николаю. Часть к которой Маша была прикреплена отступала. Отступала со значительными потерями. Не успевали укрепляться, как фашист сминал оборону и вновь приходилось отступать Иван был ранен не в том бою, когда Маша вытащила его из окопа, это произошло уже гораздо позднее. Его доставили в городскую больницу, а часть укреплялась за городом.
Город подготавливали к эвакуации. Тот самый город, куда ехал и так и не доехал Коля. И Маше было тошно! Попав сюда, она почувствовала себя предательницей, потому что слишком часто думала о Ване. Это случилось не в один момент, не яркой вспышкой, как с Николаем, а постепенно, исподволь. Они общались, узнавали друг друга поближе, и девушка вдруг поняла, что начинает за Ваню переживать. А самое главное, к ней вновь начал приходить Сережа. Не как раньше, а во сне. Брат снился Маше и улыбался, все время улыбался.
Она думала, что относится к Ивану, как к брату, но почему тогда так хочется взъерошить его соломенные волосы, почувствовать вкус обветренных губ? Так быть не должно!
На улицах города беспокойно. Люди волнуются, спешат. Возле некоторых домов суетливо складывают пожитки те, у кого есть возможности эвакуироваться на автомобиле.
В полуторку, на которой приехала Маша, грузили боеприпасы. Возле длинного кирпичного здания с распахнутыми гаражными воротами стоял рябой старшина, писал что-то на планшете.
— Пришла? — мельком глянул он на Машу. — Навестила солдата?
— Навестила. А что, долго еще?
— Да думаю, часа два, не меньше. Не успели кое-что подвезти, придется ждать.
— А если я отлучусь, не уедете без меня?
— Два часа у тебя точно есть.
Адрес штаба Мария помнила наизусть. Помнила адрес, знала, куда идет, но не до конца понимала, зачем. Коля туда даже не доехал.
Но ведь там есть радист, который написал письмо. Он был рядом, когда Николай погиб. Маша хотела расспросить поподробнее. Может, Николай успел себя как-то проявить?
Хотя, что там успеешь, сидя в кузове грузовика?
И все же Маша шла. Будто хотела этим отдать дань погибшему солдату, чувствовала за собой вину, что продолжала считать Колю трусом. Но ведь любила, как она его любила!
Штаб, в которой должен был служить Николай, представлял из себя двухэтажное здание из белого камня. Красивое здание, солидное. Возле него спокойно. Нет машин, нет признаков эвакуации. И на входе охрана отсутствует.
Мария спокойно вошла внутрь и растерялась. Слева и справа длинный коридор с дверьми кабинетов. Куда идти? Как вообще объяснить свое здесь присутствие? Даже фамилии радиста не знает. Кого спрашивать? Глупо, очень глупо.
Девушка уже хотела быстренько выйти, пока ее не заметили, но услышала голос. Голос до боли знакомый! Этот голос говорил слова любви, шептал клятвы в темноте больничного бокса. И это не галлюцинация, это Коля! Только он мог говорить с таким напором.
— Почему нет приказа об эвакуации штаба? Чего мы ждем? Когда немец в город войдет?
— А ты, я смотрю, прямо трясешься. Ты же вроде воевал, чего ж ты фашиста так боишься?
— Я боюсь, я?!! — Коля говорил за дверью кабинета. Маша не видела его, но представляла, как он раздулся при последних словах. — Я фашиста не боюсь, я переживаю за важные стратегические документы, что хранятся у нас в штабе. Их пора вывозить, чтобы они не попали в руки врага.
— Ну-ну, конечно!! Ну, тогда беги к товарищу майору и у него требуй эвакуацию. Ко мне какие вопросы? Не было еще приказа.
Дверь кабинета хлопнула, и в коридоре послышались шаги.
Они все ближе и ближе. Маша уже готовилась увидеть Николая Звягинцева. Стояла, вжавшись в выкрашенную зеленой краской стену, и дрожала. Но на нее выскочил из-за угла коридора другой мужчина. Тоже молодой, с насмешливым прищуром глаз. Видимо, тот, кто спорил с Колей. Он удивился.
— Девушка, что с вами? Вы вообще, как сюда попали? Вы к кому-то?
— Ни к кому я, ни к кому! — задохнулась Маша и рванула к выходу.
Ручку двери нащупала наощупь, слезы застили глаза. Молодой мужчина почему-то не отставал.
— Да подождите вы, стойте, — остановил он Машу уже на улице. — Что с вами такое? Может, я могу чем помочь?
— А вы, случайно, не радист? — со злостью выпалила Маша. И слезы из ее глаз текли злые, яростные.
— Ну да, я служу радистом. Я Владимир Солнцев. А в чем дело, вы объясните мне или нет?
— Так это вы мне письмо писали, о том, что Николай Звягинцев погиб? Он попросил? Не хватило смелости признаться, что я ему не нужна? Боялся, что расскажу о его дезертирстве и игрался со мной! А я поверила. Вы все здесь трусы. Отсиживаетесь в штабе, пока на передовой люди себя не жалеют, гибнут каждый день. У меня брат погиб. Вот он настоящий человек!
— Так, стоп-стоп, я кажется, начинаю что-то понимать.
Радист по имени Владимир оглянулся на здание из белого камня.
— Давайте с вами отойдем, чтобы из окошек не было видно, и поговорим спокойно.
Володя привел Машу в городской парк, усадил на лавочку. Парк был пустынен, жителям не до прогулок.
— Давайте сразу проясним с вами ситуацию, — сказал молодой мужчина. — Я с Николаем Звягинцевым не дружу. Было время думал, что мы станем друзьями, а узнал его получше, и он мне совсем не нравится. Да, я написал это проклятое письмо. Кстати, после него я и начал приглядываться к Коле повнимательнее. Увидел тогда, что он из себя представляет. Мне кажется, вы, девушка, абсолютно правы насчёт него. Он отсиживается в штабе и панически боится оказаться рядом с передовой. А вот я, наоборот, пошёл на фронт добровольцем, несмотря на родителей. Неважно... — Володя махнул рукой. — Меня не взяли. У меня инвалидность, хоть внешне этого не видно. Не взяли первый раз, я пошёл во второй. И всё, чего смог добиться — служить радистом. Но я ещё повоюю, я не оставляю попыток. Поэтому Звягинцев мне совсем не нравится. А вы почему назвали его трусом? Он же вроде как воевал.
— А потому, что я собственными глазами видела, как он нанёс себе ранение, чтобы попасть в госпиталь. Сам, своими руками! Я собиралась доложить, но в госпитале он начал играть со мной в любовь, а я поверила. Говорил, что ошибся, что искупит вину кровью. Какая же я дура, дура! Где были мои глаза? В нем ведь ничего нет, кроме внешности. Пустая оболочка, пустая трусоватая оболочка! Жизнь его сама накажет, а я пойду.
Мария не пошла, она побежала, побежала в сторону больницы. У нее еще есть время, чтобы побыть с Ваней. С простоватым парнем с веснушками на носу. С виду простоватым, а на самом деле человеком, в котором есть внутренний стержень. Такой стержень, что не сломать и не согнуть. И этому человеку нужна она, Маша, а он нужен ей. О нём давно переживает, о нём беспокоится. И вот это настоящее, а не то, что было со Звягинцевым.
— Жизнь накажет? — задумчиво повторил слова девушки Владимир Солнцев в спину убегающей Марии. — Если бы всё было так просто. Жизнь не всегда наказывает таких, как Коля. С его-то папой он умудрится всю войну в тылу отсидеться. А мы не будем полагаться на жизнь, наказывать должны люди!
Владимир порывисто поднялся и пошел к штабу. Он не зашел в кабинет, в котором сидел вместе с Николаем Звягинцевым. Прошел дальше по коридору и постучал в массивную дверь.
Через полчаса Николая Звягинцева вызвал к себе начальник штаба, майор Сулейманов. Сулейманов человек суровый, никогда с подчиненными не панибратствовал, но в этот раз его взгляд был холоднее ледяной глыбы.
— Рядовой Звягинцев, через двадцать минут к штабу прибудет транспорт. На нем вы поедете в 5-ю мотострелковую. Передадите документы командиру роты.
От ледяного тона, жёсткого взгляда мурашки поползли по спине Николая.
— А что там в папке такого важного? Может быть, водитель доставит?
— В папке, кроме всего прочего, ваше новое назначение. Вы прикрепляетесь к пятой мотострелковой в качестве рядового.
— Что? Но, как? — мурашки сменились липким потом между лопаток. — Меня же назначили сюда, писарем. Вы не имеете права.
— Еще как имею, я ваш непосредственный командир. Вы мне больше не нужны и я отправляю вас на передовую. И кстати, я прослежу, чтобы вы там остались, чтобы не воспользовались вновь вашими московскими связями. В противном случае станет известно, как вы самостоятельно нанесли себе ранение, чтобы дезертировать с поля боя.
— Что?!! — Николай стал белее белой стены. — Это неправда.
Мысли в голове Коли скакали, как буйный, вырвавшийся со стойла жеребец.
«Об этом знает только Маша. Кому она могла сказать? Почему сейчас? Но это только от неё, больше неоткуда».
— Она все врет. Эта медсестра, которая распространяет слухи, она врет. Она втрескалась в меня, а я не захотел быть с ней. Вот и решила меня оклеветать.
— Если это так, тогда я позвоню кому следует и будет проведено расследование вашего поступка. Кто-то будет наказан, либо медсестра, либо вы. Вы согласны, Звягинцев?
— Нет, не надо. Зачем? Зачем ломать жизнь девушке? — Коля попятился к двери.
— Рядовой, вы забыли папку, — рявкнул майор. — Через два дня я свяжусь с пятой мотострелковой. Вы должны быть там и каждое ваше ранение я попрошу рассмотреть очень тщательно. Приказ ясен?
— Так точно, — козырнул напуганный Николай. — Прикажете исполнять?
На сборы Коле дали пятнадцать минут. Он успел сбегать в свою небольшую квартирку, рядом со штабом, и накидать в вещмешок самое необходимое. Коля не верил, не мог поверить, что ему придется остаться на передовой.
Надо будет найти выход из положения... написать папе... он придумает.
Возле штаба ждала полуторка с коренастым водителем за рулем. Около машины стоял Володя. Коля кинулся к нему, хотел попрощаться. Протянул руку, а Владимир отвернулся, будто не заметил. Отвернулся и ушел, оставив Николая недоуменно стоять с протянутой рукой.
До пятой мы мотострелковой добирались почти сутки. Водитель хотел «потрепаться», а Коля разговор не поддерживал. Всю дорогу напряженно молчал, думая о чём-то своём. Когда водитель остановился поспать, Коля строчил письмо, писал папе. Кинул его в почтовый ящик в первом же населённом пункте. После этого стал чуть разговорчивей, но лишь чуть-чуть.
Когда приблизились к линии фронта, Николай прислушался.
— Что это? Гроза? Вроде небо ясное.
— Ты же вроде воевал, чего придуриваешься? На этом направлении фронта всегда «жарко». Смотри, летят.
Водитель пригнулся, напряженно вглядываясь в небо через лобовое стекло.
— Не наши, мессеры.
— Разворачивайся! Разворачивайся! — визгливо вскрикнул Николай.
— Да куда разворачиваться? За нами километров десять открытой дороги. Думаешь, не догонят? Попробую проскочить.
Водитель прибавил газу. Немецкие мессершмитты летели низко, Коля уже видел чёрные кресты на их крыльях. И понял вдруг, что это летит его смерть. Как озарение пришло. Что он там заставил радиста написать Маше, что погиб в кузове грузовика? А так и будет, только не в кузове, а в кабине. Машину сейчас разбомбят самолёты. Надо бежать, немедленно бежать, это единственная возможность спастись!
Николай не думал. В панической истерике он распахнул дверцу полуторки и выпрыгнул прямо на ходу. В это самое время водитель крутанул рулём, машина вильнула. Николай оказался под колесами полуторки.
Водитель всего лишь хотел сделать маневр, на случай, если с мессера скинут снаряд. Он совсем не ожидал, что попутчик, впав в истерику, выпрыгнет.
Немецкие самолеты пролетели мимо. Они уже истратили весь свой боезаряд, нечего было сбросить на машину.
Водитель затормозил. Выпрыгнул, побежал к лежащему на пыльной дороге Николаю.
— Ты зачем прыгал, дуралей? Что с тобой? Жив?
Коля был еще жив. Еще несколько секунд. Этих секунд хватило на то, чтобы он приоткрыл глаза и прохрипел, с пузырьками кровавой пены в уголках губ:
— Это она, она во всем виновата.
Глаза Коли застыли. Водитель прикрыл ему веки, пробормотав:
— Какая нелепая смерть!
«Нелепая смерть!» Так и написал Владимир Солнцев медсестре Марии в письме, которое нашло ее в самом конце войны. Солнцеву хотелось, чтобы Мария узнала, как« жизнь наказала» Николая Звягинцева. Лучше бы он погиб на поле боя, чем под колесами грузовика, трусливо выпрыгнув на ходу.
Маша прочитала письмо почти равнодушно. Она не желала знать, кто такой Звягинцев, хотела вычеркнуть из своей памяти страничку жизни, связанную с ним. Нет у Маши никого, кроме Вани, и в самое ближайшее время они поженятся.