Живое небо: как Марья поговорила с Солнцем
Перемещение произошло во сне. Марью с вечера встревожило, что Романов погрузился в какую-то грустную думу. Прятал глаза, стал чужим. Она пыталась вникнуть, но он закрылся. Тогда она подошла к нему и сказала:
– Эй, царь мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему? Что за грусть-тоска тебя снедает, Святик? Я опять сделала что-то не так?
Подготовка к рокировке
Он усмехнулся и довольно кисло, без искры шутканул:
– Что-то “не так” часто оборачивается чем-то таким, что ни встать, ни лечь. В моём случае и встало, и ложимся.
Он сам достал из шкафа новую шёлковую комбинацию, велел примерить и не снимать. Словно не для себя, а на смотрины.
Май был в разгаре, в окна струями вливались ароматы хвои, молодой травы, распустившейся сирени. Соловьи неистовствовали. Марья заслушалась их пением, потом станцевала виртуозное фуэте и сделала пару высоких летящих асамбле и кабриолей. Романов зааплодировал:
– Помню-помню, бабушка много лет тебя под конвоем водила в балетную студию. Захотела соловьиные пируэты переложить на акробатику?
Он был с ней как-то лихорадочно нежен, долго ласкал, вздыхал, как перед разлукой, и говорил:
– Всё в твоих руках, и наше счастье особенно!
Она всегда спала в его объятьях, а тут он повернулся на спину, закинул руки за голову. Она приткнулась к нему под мышку и провалилась в сон.
И не проснулась, когда чья-то рука подползла ей под спину, а другая – под колени. Потом её уложили на холодную постель. Марья недовольно поворочалась, потом её обняли горячие руки и ей стало спокойно и защищённо.
Пробудилась она внезапно – от гулкой тишины. Романов, обычно похрапывавший, молчал. Она спросонок спросила:
– Не спишь?
– Неа, – прозвучал в ответ голос Огнева.
Ноу-хау от побратимов
Она горько усмехнулась. Подумала: “Беспрецедентный аттракцион щедрости со стороны царюши…Побратимы придумали новый финт ушами”.
Она села, бросив руки поверх одеяла. Глаза её тут же стали круглыми, и сама она встопорщилась, как птица перед атакой на кота.
– Похищение во сне – что-то новенькое в вашем с ним ассортименте боевых действий, – пробормотала она.
– Ну так романтика же!
– И что ты поставил на кон?
– Уход со всех должностей и затвор.
– А подробней.
– Я болел. Сибирское здоровье моё подкачало. Иммунка дала сбой на фоне затянувшегося стресса. Спасибо Ферапонту: подлечил меня травами. Втирал снадобья в грудную клетку, ставил банки, в носки горчичный порошок насыпал. Было смешно… Но помогло. Не примочки, а доброта и забота сыграли роль. Он плакал, ему было меня жалко, потому что я больше не хотел жить.
Он помолчал, снова переживая те моменты и ожидая хоть какой-то реакции Марьи.
– И тут начала сыпаться экономика, – подсказала Марья.
– Да, Романов меня нашёл, потому что в экономике стал твориться кавардак, случились заморочки в межотраслевых цепочках, заработал принцип домино. На горизонте замаячил хозяйственный коллапс. Мы разговаривали с ним долго. Сперва чуть не подрались, потом – под Ферапонтову уху и наливку – помирились и договорились. Он отдал мне тебя на полгода. Сказал, больше не выдержит. По срокам не торговались, это было его решение. А я-то, дурак, ещё недавно рассчитывал, что мы будем с тобой навсегда.
– А он сказал тебе, что у нас всё хорошо?
– Да, фильдеперсово.
– И это правда. Свят вёл себя прекрасно, я тоже не отставала.
– Радуюсь успеху ваших межличностных отношений. И ты обо мне, конечно же, забыла.
– Но мне действительно было с ним хорошо, – упрямо повторила Марья.
– А мне было плохо, – мёртвым голосом пророкотал пэпэ.
Воцарилось тягостное молчание. Потом она раздумчиво сказала:
– Что ж, давай спасать Россию! Я безропотно подчиняюсь вам обоим. Долг для меня превыше всего.
– Телом будешь со мной, а душой – с ним? – неожиданно спросил вечно смиренный стоик. Марья улыбнулась:
– Раздвоением личности, слава Богу, не страдаю. Душой тоже с тобой. Он ведь меня в аренду целиком сдал, не рассёк надвое.
– Сердишься?
– Нет, конечно. Раз надо, значит, надо. Ты ведь тоже уступил меня ему без боя. Мы с тобой – его вечные рабы на галере, Андрюшенька. И сбежать не можем. Даже умереть нельзя, потому что нас не пустят в рай, а преисподней уже не существует.
– Плачешь?
– Плачу, да. Потому что мне жалко и тебя, и его, и себя. Три человека попеременно несчастны.
– Потерпишь полгода со мной?
– Потерпишь? За великое блаженство сочту! А может, оно продлится даже дольше.
– Думаешь?
– Романов на балу присмотрел себе кого-то и хотел пригласить в будуар, но напился с Северцевым – и не случилось. По крайней мере, так мне изложил. У него теперь куча времени для того, чтобы наверстать упущенное. Так что у нас с тобой есть шанс для пролонгации шести месяцев.
– Марь, – снизил Андрей голос до шёпота. – Нет у него никаких баб. Про будуар – пустая бравада, чтобы тебя подразнить. Он, как и я, привязан к одной-единственной. И оба счастливы любить тебя.
– Андрюш, я тону в твоей доброте, как в меду! Кстати, а есть сотовый мёд с молоком?
Он вскочил, пулей понёсся на кухню и через пять минут принёс кружку подогретого молока и кусок сот в деревянной плошке.
Она с наслаждением умяла вкуснотень. Андрей смотрел на неё и умилялся. Марья в сиреневой комбинации, растрёпанная, манящая, жевала воск, выдавливая из него сладость, запивала глотками молоко, жмурилась и облизывалась, а он таял.
Поев, она поставила посуду на прикроватный столик, обняла Андрея и сказала:
– Подсластил пилюлю, стресс снят! Самка готова! Налетай.
И нырнула с головой под одеяло. Он засмеялся и нырнул туда же. И впервые начал не с поцелуя руки, а сразу же тюкнулся в губы, потому что был на пике.
– Марь, люблю тебя запредельно!
...Утро осветлило край неба, когда он сказал ей:
– Примешь подарок от влюблённого мужчины?
– Да, час приёма даров настал.
Потолок в тот же миг растворился, стены упали, открыв небо цвета индиго с мириадами звёзд и яркой сиренево-голубой точкой посреди.
– Видишь вон тот объект? Он приближается с сумасшедшей скоростью, но ты успеешь надеть мою рубашку.
Когда небо перестало быть безмолвным
Едва они облачились, как над ними зависла светящаяся ладья. Они поднялись в неё, сели на ледяные кварцевые скамьи. Андрей взял весло, лежавшее на дне, взмахнул – и лодка, тонко вжикнув, рванула ввысь, унося их сквозь зыбкие врата мироздания.
Мимо пролетали панорамы одна грандиознее другой: заросли разноцветных сполохов сменялись волнами алых, зелёных, золотых линий, наезжавших друг на друга и сплетавшихся в узоры немыслимой красоты. Каскады кристаллов переходили в дождь тёплых пятен и солнечных зайчиков, так похожих на Марьины веснушки.
Андрей пересел к ней, крепко обнял и шепнул:
– Как тебе?
– Красиво!
– Скоро прибудем. Этот мир закрыт для всех. Он не любит посетителей. – Андрей прижал её ладонь к своей груди. – Но для тебя одной во всей вселенной сделал исключение.
Есть контакт: первый диалог с небесным телом
Они врезались в ослепительно белую пустоту. После промелькнувшего поля гигантских пятен всех цветов радуги появился океан. Не вода, не лёд – застывшая в вечной ряби голубая, полупрозрачная лава. Лодка причалила, дёрнулась и замерла. Андрей подал руку Марье, и они, перемахнув через бортик, ступили на слюдяную поверхность. Она сверкала и переливалась, как Марьины глаза в тот миг.
– Бежим! – позвал он и, схватив её за руку, помчался вперёд. Ветер засвистел, поднялся вихрь, началась буря. Но они уже успели добежать до края слюдяного океана и ухнули вниз.
– Закрой глаза! – велел он.
Она повиновалась. Стало тихо-тихо.
– Открой.
И Марья увидела новое небо – цвета первой зелени. Они стояли на ровной, как стол, равнине, покрытой цветами. И вдруг всё кругом озолотилось. Линия горизонта вспыхнула, раскалилась, и оттуда выплыло громадное, в четверть неба, светило. От него исходило не испепеляющее, а приятное и ровное тепло.
– Это живая душа нашего астрономического солнца. Ну, или если точнее, его стихиаль. Подлетим поближе и поприветствуем эталон альтруизма. Оно радо своим первым гостям. И, похоже, последним.
Они взялись за руки и подлетели поближе к светилу. Марья почувствовала, как в неё волнами пошли вливаться силы. Токи, потоки, ливни любви ко всему, сотворённому Богом.
– Андрюш, я ведь с детства – солнцепоклонница. Каждое утро посылала ему привет и говорила, как сильно я его люблю.
– Оно помнит и радуется тебе, Марь. Оно и велело мне доставить тебя.
– Как мне выразить свою любовь солнышку?
– Скажи что-нибудь сердцем.
Марья замерла на несколько минут, сосредоточилась. Закрыла глаза и сделала обнимающее движение. Слёзы полились у неё из глаз.
– Любимое солнышко! Ты даришь жизнь всем-всем. Ты питаешь своим светом через фотосинтез растения, чтобы весь тварный Божий мир мог дышать произведённым ими кислородом. Ты нас согреваешь, кормишь, наполняешь, радуешь, ты отдаёшь всего себя, а само медленно умираешь. Прими мою воробьиную любовь, но всю, до капли. Как же я хочу обнять тебя, прекраснейшее моё!
Она открыла глаза и ахнула. Откуда-то из сердцевины, из ядра солнечного диска вылетели миллионы перламутровых бабочек, радужных птичек и рыбок, ярких снежинок, золотых колокольчиков и звёздочек, и всё это закружилось вокруг Марьи, завернуло её, как в полотнище, и куда-то понесло.
Она оказалась в пещерке, где горели свечи и пахло так приятно – детством, ладаном, чистотой.
Было тихо-тихо. Потом кто-то большой и невидимый мягко, бархатно, словно сноп лучей, скользнувших сквозь листву, обнял её. И она услышала голос, похожий на раскаты грома – низкий, ласковый, щекочущий барабанные перепонки:
– Я так долго ждал, чтобы кто-то увидел… не плазму. Не источник энергии. А вот это.
И тут Марья почувствовала его боль. Миллионы лет одиночества. Миллиарды существ, смотрящих в небо и видящих лишь "погоду".
– Марья, я помню, как ты вставала пораньше, чтобы встретить рассвет, и ждала закатов. Ты шептала мне свои обиды, и я тебя утешал. Ты приносила мне свои радости, и я ликовал вместе с тобой. Я тебя слушался и прогонял тучи, когда ты просила. Я хотел сказать тебе то, о чём сейчас говорю. Марья... – голос светила дрожал, как золотая рябь на воде. – Ты плачешь?
Она не сразу поняла, что это слёзы. Они испарялись с её щёк, превращаясь в крошечные радуги.
– Это ты... твоим теплом, – прошептала она, касаясь лица.
– Ты плакала, думая, что я отдам всего себя и погибну. Но ты уже подарила мне вечность. Всего одно твоё "спасибо за рассвет" – и я перестал чувствовать себя одиноким. Я всегда высматриваю твои солнечные кудри, и от этого мне становится весело. Прими от меня в дар немного моей энергии. Когда тебе станет тяжко, подумай обо мне, и тотчас наполнишься.
На прощанье светило подарило ей тихий огонёк – чтобы напоминать: даже в самую тёмную ночь где-то за тучами её кто-то помнит.
Она прижала ладони к груди – там теперь жили два тепла: её собственное, человеческое, и капелька солнечного. И выпалила:
– Благодарю от имени всей Земли, всего человечества и всего живого мира. А в мире, я знаю, – всё живое. Чем я могу отдариться, ясно солнце?
– Танцуй в небе. Мне нравятся твои вдохновенные фантазии.
И она вновь оказалась рядом с Андреем, а затем, минуя переход, – в его спальне. Утро разгорелось и осыпало комнату золотым светом.
– Что ж, Марья, – буднично сказал Андрей. – Всегда считалось, что небесные тела безмолвны. Ты первая услышала ответ живого Солнца. Теперь мир не будет прежним. И ты с новой силой убедилась, что за каждым природным явлением скрывается душа, жаждущая диалога. Сможешь ли ты после всего ещё немного поспать? – спросил он.
– Я переполнена, Андрей. Ты сделал мне сногсшибательный подарок. Никогда его не забуду! Спаси тебя, Боже. Мне бы сейчас какую-нибудь гору свернуть!
– Предлагаю равноценную замену. Потратимся?
– А разве тебе не на службу? Тебя ждут дела госважности.
– Есть время, – сказал он, стаскивая с себя рубаху и с Марьи тоже. – Ты для меня важнее. Хочу зарядиться непередаваемыми ощущениями. Они помогут мне впахивать. Так что не отвертишься.
– И в мыслях не было.
Ушёл – и с концами
... Она проводила его на работу, как на фронт. Заикнулась было, что хотела бы поприсутствовать, но он пресёк поползновение:
– Не стоит. Там будет запара, а в твоём присутствии я не смогу максимально сконцентрироваться.
– Ждать когда?
– Сообщу.
Марья помахала ему рукой из открытого окна и пошла хозяйничать. Отыскала гору своих вещей, которые не забрала с прошлого раза. Часть перестирала, другую проветрила. Прибралась, позвала кремлёвского шеф-повара на пару часиков – помочь настряпать деликатесных блюд.
Большую часть заготовок спрятала в холодильник, остальным хорошенько заправилась. Поболтала по видеофону с Веселиной и Лейлой. Дочка кинула ей очередную книгу на читку, попросила отредактировать, чем Марья и занялась до глубокой ночи.
Андрея всё не было. И на мысленный запрос он не ответил.
Марья подумала, что Романов зазвал его в свой кабинет и там напоил до бесчувствия, но решила не трепыхаться.
Наутро она поела, закончила редактуру и отправилась в "Сосны". Там поиграла с Санькой, погуляла с ним по бору, повалялась с книжкой в луговых цветах, пока он бегал с алабаями. Вернулась домой ближе к вечеру, но Андрея по-прежнему не было.
Под ложечкой у неё неприятно заныло.
Она послала Андрею мысленный привет и спросила, будет ли он сегодня дома. Он что-то промычал. Но так и не явился.
Она включила соображалку. Форс-мажор? Вал срочной работы? Тестирует её на паникёрство с подачи Романова,? Может, царь-попечитель отправил его в долгосрочную командировку? Под надуманным предлогом арестовал? Подсунул ему женщину ради компромата? Но верный Андрей давно доказал, что он – скала! Подстава?
Она всю ночь проворочалась, вздрагивая от каждого треска или шороха. Плакала, молилась. Утром не выдержала и связалась с Марфой и попросила её узнать у Радова, не случилось ли что с пэпэ. Та ответила уклончиво:
– Мамочка, Радов не разрешает мне отвлекать его в рабочее время. Вечером спрошу.
Она сникла. Нашла строгий костюм и хотела переместиться в кабинет Огнева, но побоялась вызвать лишние вопросы: с чего это царица явилась на очередное заседания с премьером и все взгляды на себя собрала? А если пойти по коридорам, её расспросы вызовут переполох. Да и кого спрашивать? Она никого из штата не знает.
В общем, Марья осталась куковать дома и ждать развития событий. И оно не заставило себя ждать. Ход истории явился в облике Святослава Владимировича собственной персоной. Он застал Марью за просмотром какого-то старинного фильма. Она сидела с ногами в кресле, пила чай и рассеянно следила за сюжетной линией. Когда Романов положил руку ей на шею, она так вздрогнула, что вылила чай себе на халат.
Обернулась и широко раскрыла глаза.
– Свят, напугал. Что случилось?
– Я соскучился.
– Понятно. Присаживайся, чувствуй себя как дома. Я быстро переоденусь. Вылила на себя поллитра чабреца.
Сосновый плен и слоновья доза
Марья соскочила с кресла, ушла в спальню и вскоре появилась в красивом платье.
– Дублирующего халата нет, вот, вырядилась.
– И правильно сделала! Нечего перед гостями ходить как тётя Мотя.
– Ты у нас в статусе гостя?
– В статусе твоего мужа.
– Час от часу не легче. Свят, Андрей не появлялся дома уже трое суток.
– Я знаю.
– Где он?
– Об этом я и хочу с тобой побеседовать.
– Ты не голоден?
– От чая не откажусь.
Марья заварила чай по-новой и принесла вкуснейшую стряпню Гавра: пирожки и маленькие кулебяки. Романов набросился на еду и съел всё со своей тарелки. Марья принесла корзинку с пышками, он опустошил и её. Выпив чай с мёдом, отвалился на гнутую спинку стула, а потом пошёл к дивану и лёг на него.
– Ну же, Свят. Андрей в беде?
– Кто он тебе?
– А я почём знаю? У вас случился договорняк насчет меня, вот и всё, что мне известно.
– Андрей совершил против меня диверсию.
– Что-о-о?!
– Марья, детка, подойди ко мне.
Она послушалась.
– В день выхода Огнева на работу я зашёл к нему на огонёк покалякать, а он меня выставил! Представляешь?
– Выставил? То есть как? Сказал, что занят?
– В общем, мы сцепились из-за какой-то ерунды, и я ему слегка наподдал. А он меня поднял к потолку и оттуда через проём забросил хрен знает на какую высоченную сосну в глухой тайге. Я хотел тэпнуться обратно, но запутался в хвойных лапах и в итоге чуть не сломал себе шею. В общем, я его наказал. Радов арестовал его и посадил под замок в кремлёвский изолятор. Не переживай, это не сырая темница, а нормально обустроенная комната с удобствами. Я знаю, что Огнев может на кирпичики разнести весь Кремль, как и всю Москву. Но он этого не сделает, пока будет знать, что тебе ничего не угрожает.
– А что может мне угрожать?
– Возвращение к законному мужу.
– Значит, вы наломали дров, а меня, как всегда, назначили виноватой! Свят, говори, что я должна сделать?
– Андрей стал невменяемым. Аркадий вколол ему лошадиную дозу успокоительного. Но он не спит, а плачет, мычит и требует тебя.
– Немедленно к нему!
Они переместились в комнату для временной изоляции, где в кругу госбезопасников и врачей на полу лежал, связанный по рукам и ногам, богатырь земли русской.
Марья, закричав не своим голосом, растолкала всех и выпроводила вон из комнаты. Затем щепотью осторожно прожгла сложные узлы на верёвках и развязала путы. Легла рядом и крепко обняла Андрея. Его лицо отливало синевой, а в тени казалось зелёным. Она стала передавать ему энергию солнца. Его лицо порозовело. Глаза открылись.
– Андрюша, молчи. Я сейчас перемещу нас на заимку Ферапонта. Тебе надо прийти в себя. Тебя унизили те, кому ты семьсот лет служил верой и правдой. Это надо пережить. Христа распяли люди, которых Он пришёл спасти. Господу Иисусу было в тысячу раз больнее и тяжелее, но Он выдержал.
Она приложила ухо к его груди, послушала.
– Сердцебиение угомонилось, а то я думала, оно выломает тебе грудь и вывалится на пол!
Он улыбнулся.
– Андрюша, они не ведали, что творили. Прости их ради меня! Прости их, пожалуйста! Мы ведь единомышленники, переплелись с ними родственными нитями. Мы работаем на Романова, он наш босс. Прости его. Ты всё ещё не можешь говорить?
Андрей что-то промычал, и сразу опять стал синим.
– Нет-нет, лучше молчи! Андрюшенька, солнышко моё, я вызову Зуши.
Когда Романов с Радовым и Северцевым вошли в комнату, там было пусто. У всех троих лица сразу же стали землистого цвета.
– Она утащила его! – выдохнул Романов.
– Свят, по твоему требованию я вколол ему тройную дозу обездвижа, – тихо напомнил Аркадий. – У него может остановиться сердце. Марья правильно сделает, если позовёт небесного покровителя! Только он сможет его сейчас откачать.
Романов махнул рукой и всех отпустил. Сам тэпнулся на заимку Ферапонта, но Марьи и Огнева там не оказалось.
– Обвела вокруг пальца! – шумнул он. Велел Ферапонту нажарить ему линей и завалился спать в гамаке под навесом. Ему было плохо и страшно, но он хохорился.
В это время беглецы ждали Зуши на другой таёжной заимке. Иерарх явился через десять минут – и очень вовремя. Андрей снова стал синеть и зеленеть. В тот миг, когда у него остановилось сердце, Зуши успел активировать его мотор и завести на полные обороты. Короткой манипуляцией очистил кровь подопечного, поправил иммунитет, почистил сосуды.
Через час Андрей окончательно пришёл в себя. Насмерть перепуганная, зарёванная, всклокоченная Марья стояла на коленях, прижав руки к груди, и умоляющими глазами смотрела на Зуши.
Простить и идти дальше!
Андрей сел на постели, осмотрел горницу и просканировал произошедшее. Потом подошёл к Марье, поднял её на ноги, отёр слёзы ладонью и усадил в кресло.
Зуши во всём своём белоснежном великолепии, шумя развернувшимися крыльями, сказал на прощанье:
– Вам надо прямо сейчас поддержать Святослава. Он может не проснуться от пережитого. С Богом, мои дорогие.
– Зуши, благодарю, с Богом! – закричала ему, уже таявшему на глазах, Марья.
Проводив небесного спасателя, Андрей и Марья обнялись крепко-крепко.
– Солнышко моё! Романов чуть тебя не убил! Будь впредь осторожнее с гневом и не забрасывай его на сосны и кедры.
– Сам не знаю, что на меня нашло. Это чмо на меня полезло с кулаками.
– Представляю. Это как если бы трёхлетний карапуз кинулся на бульдозер.
– Я на миг потерял контроль.
– Романов тоже сорвался. Это случилось первый раз за почти три четверти тысячелетия! Доселе он никогда тебя не трогал.
– Зато тебе доставалось, голубка.
– Трава живуча. Забыл, из чего меня Зуши сделал? Умею быстро восстанавливаться. Андрюш, Романов сейчас на другой заимке и ждёт жареных линей. Ферапонт их только что наловил, почистил и кинул на противень. Ты слышал, Зуши велел срочно с ним помириться. Наша миссия под угрозой.
Они взялись за руки и метнулись к Ферапонту.
Старик действительно уже развёл в печи огонь, дрова прогорели, и на углях, в жаровне, запекалась рыба, распространяя восхитительный аромат.
Романов крепко спал в гамаке под камышовым навесом. Он не похрапывал, и это было для него ненормально.
Марья побежала к хозяину поздороваться и узнать новости о Романове.
Коленям впредь не ныть и не хрустеть!
– Дык велел нажарить рыбы, а сам пошёл отдыхать. Вас, видать, дожидается.
– Да, милый Ферапонт Фирсыч, нас. А много рыбы-то наловил?
– Дык на целую гулянку хватит. Ведро.
– А что по здоровью?
– Суставы шалят, а так всё хорошо, слава Богу.
– Давай посмотрю.
– После.
– Сейчас! Давление артериальное высокое бывает?
– А шут его знает? То ли есть, то ли нет. Иногда красный, как рак, бываю
Марья присела перед стариком, ласково, но твёрдо взяла его за руки и заглянула в глаза.
– Ну-ка, деда, оголи колени.
Ферапонт Фирсович заворчал, но послушно закатал штанины. Кожа на коленях была грубая, в прожилках, как кора старого дуба. Марья провела по ним ладонями – лёгкими, тёплыми, словно солнечными лучами. Боль, что годами грызла кости, вдруг отпустила, будто её и не было.
– О-о… Чудно…– прошептал старик, осторожно сгибая ноги. – И вправду, как новенькие… И не скрипят, и не болят.
Марья же нахмурилась.
– Деда, у тебя почки шалить начали. Это они давление гонят да в суставы стреляют. Ты травки попей – толокнянку, брусничник. И чтоб ни-ни тяжелее пяти кило! А то почки опустятся – и пиши пропало.
Он встал, размялся – и вдруг лицо его озарилось мальчишеской ухмылкой:
– Непривычно, но дюже легко стало. Спаси Христос тя, Марья Ивановна, дитятко.
Она поцеловала доброго старика в морщинистую щёку и перекрестила его. Он умилился.
Андрей подошёл, улыбнулся старику и спросил Марью:
– Что ты собираешься делать?
– Распутывать навязанный тобой и Святом узел. И думать над смягчением патовой ситуации.
Когда запахло печёной картошкой и свежими лепёшками, Романов проснулся. Кто-то невыразимо приятно гладил его по голове.
– Дай угадаю, – прохрипел он со сна. – Марьванна собственной персоной!
– Да, Свят.
– Андрей жив?
– Самое страшное позади. Он выскочил из лап костлявой.
– Я тут, государь! – подошёл Огнев и протянул Романову руку. Тот прокряхтел: "Ну слава Богу" и с видимым удовольствием её пожал. Потом раскачал гамак и ловко из него выскочил.
– Ну что, я подгадал ваше появление и заказал Ферапонту рыбный пир. Фирсыч, всё готово?
– Всё готово, царь-батюшка. Милости просим к столу.
Андрей уже расставил приборы и тарелки с едой: вычищенные до блеска дощечки для готовой рыбы и плошки с помидорами, солёными огурцами и квашеной капустой. Горячие лепешки лежали горкой.
Марья присела и намазала их сливочным маслом, сверху налепила пластины сыра.
Все проголодались и после короткого благословения Романовым хлеба насущного усердно на него накинулись.
– А может, того? Наливочки? – стесняясь, спросил хозяин. Романов сурово ответил:
– Нет, дед, праздновать нечего. У нас намечается серьёзный разговор. Надо быть как стёклышки.
– Тогда конечно, спору нет, – смешался дед. Ему было неловко сидеть за одним столом с царём – строгим, холёным, роскошным, окутанным ароматом огромной власти и неслыханного богатства. Поэтому, поклевав чего-то для виду, он незаметно скрылся в летней кухне и больше оттуда не высовывался.
После сытной трапезы тройка гостей расположилась в доме возле камина, разожжённого Андреем. Когда все угнездились, повисла гнетущая тишина.
Прошло минут десять. Выступила Марья.
– Свят, у Андрея была клиническая смерть. Северцева надо лишить звания врача. Он целенаправленно убил человека. Счастье, что Зуши подоспел в последнюю секунду.
Романов судорожно зевнул с закрытым ртом и ответил:
– Тогда сразу лиши меня звания царя попечителя, потому что это я Аркаше приказал. А Огнева лиши звания премьера, потому что он обрёк меня на смерть посреди тайги, на верхушке корабельной сосны.
– Но наказание несоразмерно провинности. Ты легко мог тэпнуться с дерева в любую точку земного шара. А Огневу была введена слоновья доза транквилизатора. Северцев не имел права исполнять приказ, отданный на эмоциях.
– Я же сказал, Аркадий – всего лишь исполнитель, конечное звено цепи. А покушение на жизнь царя карается смертью. Так что всё логично.
– Но ты первый полез в драку! И на кого? На могущественного мага! Андрей – синоним абсолютного спокойствия и долготерпения. Но сплоховал. Где твоё царское великодушие?
– Это я синоним великодушия, потому что уже семь столетий прощаю его игрульки с моей женой.
В разговор вступил Огнев.
– Марья, ты сказала, что хочешь распутать узел, который навязали мы с царём. Ладно, пробуй! Но тогда цепь причин и следствий неминуемо приведёт к роковому мосту, на котором мы трое впервые встретились. И мы упрёмся в стену, в которую упирались все эти годы.
– Ну всё, тогда дискуссия окончена, едва начавшись, – сердито сказала Марья. – Стена она и есть стена, её не обойти. Можно только прошибить лбом ценой своей жизни.
Все опять замолчали.
Андрей подбросил несколько поленьев, и они затрещали, пожираемые огненными языками.
– Ладно, скажу я, – молвил Романов. – Ты, Марья, не в курсе, с чего начался сыр-бор. Я стал очевидцем, как Огнев утаскивает тебя куда-то в лодке в звёздное небо. Ты, надеюсь, расскажешь мне, где была. И на меня напала паника. Да, я был в смятении. Кто посмеет меня в этом упрекнуть? Мою женщину забирают туда, где я не смогу её найти. Мало ли что может там случиться? Я против таких экскурсий! Поэтому пришёл высказать Андрею свою тревогу. А он меня отшил. Тогда я напомнил ему о его клевете на меня, будто это я инспирировал твои суициды. И он меня снова отшил.
– Как отшил? Пэпэ всегда с тобой мягкий и корректный.
– Не в тот раз! Он сказал: “А не пошёл бы ты, царюша, лесом!”
Откуда прилетает смешинка?
Марья быстро опустила голову, чтобы скрыть предательскую улыбку. Но было поздно. Смешинка уже влетела ей в рот. У неё затряслись плечи, хоть она и нагнулась, будто поправляет туфлю. И как ни крепилась, но расхохоталась так заразительно, что Огнев не выдержал и тоже прыснул, хоть и нервно.
А Марью уже было не остановить. Она побежала по комнате, держась за живот и сотрясаясь всем телом, потом упала на пол и всё смеялась и смеялась, не в силах остановиться. Под конец к марафону подключился и сам Романов, новыми ушами услышавший так оскорбившую его фразу.
Наконец Марья измучилась от хохота и остановилась. Но как только подняла голову и глянула на Романова, тут же залилась ещё громче и забарабанила кулаками по полу. Мужчины не удержались и дружно загоготали вслед за ней.
Наконец все выдохлись. Марья замолчала. Она боялась посмотреть на Романова. Встала и пошла к креслу, старательно глядя куда угодно, только не на него.
А его лицо выражало детский интерес: что будет дальше? Марья села, поправила платье и нечаянно кинула взор на Романова. И опять повалилась в хохоте. Мужчины заподозрили неладное и одновременно бросились к ней.
Подняли её и отнесли на постель. И Марьино веселье плавно перетекло в самые безутешные слёзы. Она кричала:
– Мальчики, вы вообще в себе? Из-за такой фигни вы чуть друг друга не покоцали! А что бы я делала без вас на этой земле, которую мы вместе превратили в райские кущи?
Но плакала она недолго. Побежала в ванную, умылась, причесалась и вернулась свежая, как огурчик.
– Простите за истерику, я сама такого не ожидала. Объясню, откуда ко мне прилетела смешинка. Солнце подарило мне самый редкий – золотой экземпляр, от которого смеются даже камни. Это микроскопический дух радости, рождённый тётушкой Беззаботностью. Когда вы мой любимый лес превратили в орудие возмездия, смешинка проснулась и влетала мне в рот вместе с воздухом. До сих пор щекочет мне мозг! Это она заставила меня истерично валяться по полу.
– Что она несёт, Андрей? Что ты с ней сделал?
Марья ловко переключила на другую тему бойцов, и двум стоящим на вершине власти мужчинам уже расхотелось дуться друг на друга.
– Марья, – сказал Романов. – тебе выбирать. С ним или со мной? Вот и вся первопричина.
Начёс, от которого тошнит
Они с Огневым сразу же подобрались, как перед схваткой.
– Постой, Свят Владимирович, так дело не пойдёт, – встрепенулся пэпэ. – Марья не может решать. Это наше с тобой дело. И мы приняли обоюдовыгодную договорённость. Ты отдал мне её на полгода, а потом стал требовать всё переиграть.
– Я сгоряча согласился на этот срок. Ну не могу я больше выносить. Марья мне нужна здесь и сейчас! И это моё окончательное решение.
Она хотела смолчать, но чёрт дёрнул её встрять:
– Свят, но тебе активно понравилась дама с начёсом. Ну или без начёса.
– Издеваешься? Я уже язык сломал объяснять тебе, что ни с кем у меня ничего не было. Разве что пьянка с Аркадием.
– Но пьянка осталась в прошлом, а ту, что с начёсом или без можно позвать в любой день. Важно, что возникли интерес, приязнь и влечение. А это признак того, что не фига я тебе не нужна, Свят. Первая же понравившаяся тебе красавица в праздничном наряде и удачном макияже легко перебила твою якобы любовь ко мне.
– Марья, ты за всё это время ни разу не посочувствовала мне, наоборот, нападаешь и нападаешь! Зато горой стоишь за Огнева. Означает ли это, что ты выбираешь его?
– Андрей мне верен, а ты бегаешь за начёсами.
– Ах ты ж ревнивая курица! Долго ещё будешь трындеть мне про начёс? Меня уже тошнит от этого слова!
Умная, но дура
Андрей наслаждался перепалкой Романовых. Он сидел, склонив пшеничную свою, красиво вылепленную голову, сунув руки в карманы брюк и впитывал. Изредка поднимал голову и улыбался глазами.
А Марья жгла:
– Свят, признайся уже как на духу, вот здесь, у этого камина.
– В чём?
– А в том! Если бы я, выпнутая тобой, ушла куда глаза глядят и сгинула где-нибудь, ну или на крайняк вышла бы за какого-нибудь пекаря, столяра, владельца фруктовой лавки, учителя, то ты бы ни грамма не парился! А вздохнул бы с облегчением и забил на меня. Но то, что я оказываюсь с Огневым, тебя бесит. И вводит в азарт! Ты не меня любишь!
– А кого?
– Андрея!
– Ты меня в гомики записала?
– Не обязательно плотской любовью. Но любишь.
– Ты, Марья, умная, но дура! И где ещё такую дуру найти, которой без конца признаёшься в любви, а она не верит? В общем, прекрати хренью маяться и отвлекать нас от сути дела! Немедленно сделай выбор: я или он?
Марья замолчала. Ей стало страшно.
– И что будет, если я сделаю выбор?
– Уйдёшь к тому, кого выберешь.
– Ага, а потом, когда привыкну к нему, вы переиграете, и меня заберёт второй. Я к нему привыкну – заберёт первый. Так уже было сто раз!
– Блин, Марья, выбери!
– Свят, ну как мне это сделать? Пойду с одним – нанесу рану другому! Нет уж, сами договаривайтесь.
Как полгода стали двумя неделями
Глубокий вздох вырвался из груди царя-попечителя.
– Хорошо. Мы сами решим. А ты подчинишься!
– Всегда так делала.
– Там, детка, кажется, посуда не помыта!.
Марья ушла, а мужчины, удобнее усевшись, затянули старую волынку:
– Орёл-решка? – спросил Огнев.
– Нет, давай поторгуемся.
– Ладно.
– Мы обнуляем выпады друг на друга.
– Само собой.
– Я оставляю её тебе на неделю.
– Ловко! Обещал полгода, а теперь неделя?
– И ни дня больше.
– Месяц!
– Десять дней.
– Две недели.
– По рукам!
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская