Посвящается моему родному А.Т.
– Собирай чемодан, художник, – заявил он, переступив порог через год после моего выпуска из техникума. – Едешь в Москву. Учиться. На архитектора.
– Чего?! – я чуть не выронил ключ на 13. – Игорь, ты сдурел? Я ж слесарь! Чертежи? Это ж...
Село под Минском. Дождь стучит по жестяной крыше сарая, превращая двор в минское море. Мне, Коле, лет десять. Не до дождя. На старом листе фанеры, что отец принес для дровяной печки, я вывожу углем... нет, не трактор. Собор. Тот, что видел в книжке у учительницы. Башни стремятся в серое небо, арки гнутся, как живые. Руки в саже, нос, наверное, тоже. За спиной – одобрительное хмыканье:
– Опять свою каля-маля развел? – Старший брат Игорь, здоровенный, в промасленной спецовке, только что из гаража, стоит в дверях. Ему уже под восемнадцать, он – местный король двигателей. – Вместо того чтобы гайки крутить, полезное дело делать...
– Вот я и делаю полезное, – бурчу я, не отрываясь от фанеры. – Красиво же!
– Красиво... – Игорь подходит, смотрит на мой «собор», чешет затылок. – Эх, Колька... Мир держится на гайках, понимаешь? На железе! На чем ездить-то будешь, если все рисовать будут? На твоих арках? Ха!
Он смеется, но в глазах – не зло. В его смехе – вся наша разница в семь лет и вся наша нерушимая связь. Он меня вытаскивал из драк, подкидывал до потолка (пока мог), учил, что такое карбюратор и почему "Жигули" – не машина, а состояние души. А еще была Лера, из соседнего городка. Милая, смешливая. Думал, на века. Ан нет. Разошлись, как в море корабли. Она – в университет, я... я застрял меж углем и гаечным ключом, пока Игорь не приехал как гром среди ясного неба.
– Собирай чемодан, художник, – заявил он, переступив порог через год после моего выпуска из техникума. – Едешь в Москву. Учиться. На архитектора.
– Чего?! – я чуть не выронил ключ на 13. – Игорь, ты сдурел? Я ж слесарь! Чертежи? Это ж...
– Это ж твои каля-маля, только полезные, – перебил он, тыча пальцем в закопченную фанеру с очередным шедевром. – Ты вон что на сарае разводишь! А я в Москве ноги стоптал, чтоб тебя в приличный институт пристроить. Не обсуждается. Машину свою починишь потом. Сейчас – будущее чинить будем. Моё тебе слово – не пропадешь.
И ведь не пропал. Игорь стал моим якорем в бурном море столицы. Его квартира – моя крепость. Его вера в меня – мой двигатель. Даже когда высшая математика казалась китайской грамотой, а начерталка сводила с ума, я вспоминал его: "Ну что, художник? Гаечки крутить проще?". И зубрил. И чертил. И выжил.
10 лет спустя
Десять лет. Они пролетели как поезд "Сапсан". Диплом архитектора. Горы путевых зарисовок. Франция, Италия, Чехия... Но Испания! Барселона! Гауди! Это был удар под дых. Парк Гуэль, Саграда Фамилия... Это не здания. Это застывшая музыка, сны из камня и мозаики. Я стоял, задрав голову, чувствуя, как что-то щелкает внутри. Вот оно! Вот как надо! Жить – не по учебнику, а по велению сердца. По кривой линии, ломаной, живой!
Москва встретила меня обратно ритмом стройплощадок и блеском презентаций. Я влился в команду к маэстро Петрову – седому гению со взглядом орла. Он не учил – он заражал. "Коль, смотри! – тыкал он пальцем в эскиз. – Здание должно дышать! Спорить с ветром! Любить солнце! Не бойся ломать углы!" Я впитывал, как губка. Работал днями и ночами. Отдыхал в клубах, где бит смешивался с гулом метро, в ресторанах, где обсуждали не моду, а несущие балки. Жизнь кипела.
И вот он – мой день. Открытие "Латриума". Моего детища. Небоскреб? Нет. Оазис. Здание, впустившее в себя парк. Стеклянные стены, оплетенные живыми лианами, террасы-висячие сады, крыша – сплошная солнечная батарея, похожая на гигантский цветок. Пресса, важные гости, шампанское. Брат Игорь, теперь солидный владелец сети автосервисов, стоит рядом с женой Катей, сияет как прожектор:
– Ну ты даешь, Колька! – хлопает меня по спине так, что я чуть не роняю фужер. – Из гаража – прямо в небо! Я ж говорил! Гаечки – это фундамент! А фундамент – это важно!
– Главное, что ты приехал, – улыбаюсь я, оглядывая зал. Гордость распирает. Вот оно, признание. Но что-то... не то.
---
И тут я увидел Ее. Сквозь толпу гостей, мелькающих, как кадры в ускоренной съемке. Она стояла у огромного окна-стены, за которым спускался вечер над парком внутри моего здания. Стройная, в платье цвета темного вина, с короткой стрижкой, подчеркивающей изящную шею. В руке – бокал, но она не пила. Смотрела. На здание. На изгиб стекла, на игру света на лианах. Смотрела так, как я смотрю на Гауди. С пониманием. С восторгом. С... видением.
Сердце стукнуло, как молоток по наковальне. Я, не думая, направился к ней. Пробился сквозь толпу.
– Здравствуйте, – голос звучал хрипло. – Вам... нравится?
Она обернулась. Глаза. Огромные, серо-зеленые, как море перед штормом. В них отражались огни зала и мои стеклянные сады.
– Это... волшебно, – сказала она тихим, низким голосом. Казалось, она говорит не со мной, а со зданием. – Оно живое. Дышит. Вы... вы автор?
– Да, – кивнул я, гордость вспыхнула с новой силой. – Николай. Коля.
– Ника, – улыбнулась она. Улыбка осветила ее лицо, как луч солнца сквозь стеклянную крышу. – Поздравляю. Это не просто здание. Это... мечта.
– Спасибо, – выдавил я. Хотел сказать больше. О Гауди. О кривых линиях. О том, как важно, чтобы здание чувствовало. Но тут подскочил взволнованный организатор:
– Николай Игоревич! Вас просят к микрофону! И фотографы ждут!
Я кивнул, обернулся к Нике: – Извините, я...
– Идите, – она улыбнулась снова, понимающе. – Ваш звездный час.
Я ушел. Выступил. Улыбался. Отвечал на вопросы. А когда оглянулся... ее уже не было. Растворилась. Как мираж. В голове осталось только: Ника. И ощущение, что я только что потерял что-то важнее всех наград.
---
Следующие дни я ходил как в тумане. "Латриум" был на первых полосах. Меня звали "восходящей звездой архитектуры", "новатором". Звонили заказы. А я... искал. Ника. Как сумасшедший.
– Коля, ну что опять? Фамилия? Хотя бы имя? Ника? Это как искать иголку в стоге сена Москвы! Может, она гостья кого-то из гостей? Может, журналистка? – ассистентка Аня закатывала глаза.
– Серо-зеленые глаза! Платье бордо! Короткие темные волосы! Смотрела на здание так... так, будто видела его душу! – сказал я, тыча пальцем в воздух.
– Поэт... Ладно, гений. Скину пост в сторис: 'Ищу Музу Латриума. Глаза-океан, платье-вино. Награда – авторская экскурсия'. Доволен?
– Не смейся. Это... важно.
Перерыл соцсети гостей события. Расспрашивал знакомых. Через две недели отчаяние начало подкрадываться. Может, привиделось? Может, она из другого города? Или... замужем? Мысль резанула как стекло.
И тут – озарение. Я вспомнил профессиональных фотографов на открытии! Нашел их сайты, скинул описание Ники. Один ответил: "Да, кажется, есть такая на заднем плане. С ребенком разговаривала, кажется..."
Ребенок? Сердце упало. Значит, замужем. Или... не важно. Я должен был знать. Фотограф прислал кадр. Смутное, размытое лицо в толпе. Но глаза! Те самые! И рядом... маленькая девочка, лет пяти, держит ее за руку. Ника смотрела не на камеру, а на девочку, с такой нежностью...
Через пару дней Аня ворвалась в кабинет:
– Нашла! Кажется! Ника Соколова! Ландшафтный дизайнер! Работает с "Зелеными проектами"! Вот ее профиль в рабочей сети! Смотри!
На экране – она. Те самые глаза. Улыбка. Профессиональное резюме. И... статус: "В разводе". Ребенок: дочь, София, 5 лет. Словно камень с души свалился. И тут же появился новый – ребенок. Как подойти?
---
Я действовал осторожно. Нашел повод – "обсудить возможное сотрудничество по озеленению нового проекта". Пригласил в офис. Она пришла. Деловая, собранная, красивая. Глаза снова меня пронзили. Говорили о растениях, дренаже, свете. Я едва слышал. Видел только ее. После встречи предложил проводить. Она – вежливый отказ. Пригласил на кофе – снова отказ. Вежливый, но железный.
Тогда я пошел в лоб. Встретил ее у офиса с огромным букетом солнечно-желтых роз.
– Ника, я не могу перестать о вас думать, – сказал прямо, глядя в ее удивленные глаза. – С того вечера. Простите за наглость, но... дайте шанс? Хотя бы на кофе?
Она вздохнула, смотрела не на меня, а на розы. В глазах – борьба.
– Коля... Вы очень талантливый. И... обаятельный. Но... у меня есть дочь София. Моя жизнь – это она. У меня нет времени на... романы. И она... она не готова к кому-то новому. Я не хочу ее травмировать.
– А если я не буду "кем-то новым"? – рискнул я. – А если я... попробую подружиться? Сначала с Софией? Без обязательств. Просто... человек, который любит рисовать и строить домики из кубиков?
Она смотрела на меня долго. Потом тихо:
– Вы серьезно?
– Как фундамент, – улыбнулся я, вспоминая Игоря.
Знакомство с Софией стало моим самым важным проектом. Я пришел не с игрушкой, а с большим альбомом и коробкой профессиональных карандашей. Мы сидели на полу в их гостиной. София, серьезная девочка с мамиными глазами, смотрела на меня с недоверием.
– Мама говорит, ты дома рисуешь? – спросила она.
– Раньше на фанере углем, – признался я. – Теперь на бумаге. Хочешь, покажу?
Я открыл альбом с зарисовками из путешествий: Гауди, Эйфелева башня, Пражские улочки. Глаза Софии округлились.
– Ух ты! А ты можешь нарисовать машину? Папину? Он машины любил. Но уехал.
– Машину? – я поднял бровь. – Дорогая, я с машин начинал! Гаечным ключом виртуозно владею! Давай твой папин автомобиль!
Я рисовал машину ее папы, со слов Софии – "красный, с большими фарами!". Получилось... сюрреалистично. Но София визжала от восторга: "Он самый!". Потом она рисовала меня – длинного, с треугольной головой и огромными руками. Мы смеялись. Ника смотрела из кухни, и лед в ее глазах начал таять.
Так и пошло. Я входил в их жизнь осторожно: походы в зоопарк, совместные рисунки, помощь с полкой, которую "все никак". Я видел, как София начинает мне доверять, как тянется. Видел, как Ника постепенно расслабляется, ее улыбка становится теплее, чаще. Однажды вечером, читая Софии сказку (я делал это с актерским надрывом), я почувствовал, как Ника тихо берет мою руку. Ее пальцы были теплыми и чуть дрожали. Я посмотрел на нее. В ее глазах уже не было страха. Была надежда. И что-то еще...
Через полгода, на крыше "Латриума", среди моих висячих садов, под звездами (искусственными, но все же), я опустился на одно колено. Не перед Никой. Перед Софией.
– Софийка, – сказал я серьезно. – Я очень люблю твою маму. И я очень люблю тебя. Можно мне... стать вашей семьей? Вашим личным архитектором счастья? Я обещаю строить его крепко!
София засмеялась и кивнула: "Да! А нарисуешь мне замок?"
Ника плакала и смеялась одновременно, кивая мне: "Да... Да, Коля!"
---
Свадьба была в том же "Латриуме", в парке внутри здания. Солнечный свет лился сквозь стекло. Ника в кружевном платье была неземной. София – миниатюрная фея с цветочной корзинкой. Игорь, солидный и растроганный, был моим свидетелем.
– Ну, Колька, – хрипло сказал он, поправляя мой бабочку перед выходом к гостям. – Держись. Ты ж теперь не только муж. Ты отец семейства. Ответственность! Как фундамент! – Он стукнул кулаком по груди.
– Знаю, бульдозер, знаю, – улыбнулся я. – Спасибо. За все. Без тебя...
– Без меня ты б гайки крутил, – буркнул он, но глаза блестели. – Ладно, пошли, жених!
Был торт. Танцы. Ника кружилась в моих руках, легкая и счастливая. София плясала рядом с Игорем, который изображал медведя. Потом тосты. Игорь взял микрофон, чокаясь со мной:
– Колька! Брат! От слесаря до звезды архитектуры! А теперь – семьянин! Я всегда знал, что у тебя руки золотые! И сердце – тоже! Желаю тебе... – он вдруг хитро прищурился, глядя на Нику, потом на меня. – ...чтобы твой следующий проект – семейный, в смысле, пополнение – был таким же гениальным, как "Латриум"! И чтобы фундамент был крепким! Ой... – он вдруг замолчал, увидев, как Ника резко покраснела, а я остолбенел.
Тишина. Все смотрят на нас. Ника потупилась, потом подняла на меня сияющие глаза и кивнула, едва заметно. Восторг, шок, невероятная радость – все смешалось во мне. Я схватил микрофон у ошалевшего Игоря:
– Друзья! Похоже, мой бульдозер брат... как всегда, прав! – Я обнял Нику, прижал к себе Софию. – Мы строим новый проект! Срок сдачи... через семь месяцев? И да, фундамент... – я посмотрел в глаза Нике, полные любви и смеха, – фундамент у нас – железобетонный!
Грянули аплодисменты, смех, крики "Горько!". Игорь орал громче всех. Я целовал Нику, гладил по голове Софию, смотрел на стеклянные стены своего здания, залитые солнцем. От гаечного ключа – к детской коляске. От угля на фанере – к планам детской комнаты. Жизнь – лучший архитектор. И она только что начертила мне самый прекрасный проект на свете.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕