Решение отправиться к шейху Эдебали Осман принял в то же мгновение, как понял, что его сердце отныне принадлежит Бале-хатун.
Но одно дело — завоевать город мечом, и совсем другое — просить руки дочери у человека, чьим оружием были мудрость и вера. Это путешествие требовало совершенно иного подхода.
Собирать армию было бы безумием. Явиться к духовному лидеру всех тюркских племен в окружении тысячи воинов — значило бы проявить не уважение, а грубую силу, угрозу.
Эдебали не был византийским наместником, которого можно было запугать лязгом стали. Он был тем, кто мог взглядом усмирить гордыню самого могущественного бея.
Осман решил ехать с небольшой свитой, взяв лишь тех, кто был не просто его воинами, а частью его души. Мудрый Акче Коджа, чьи советы были ценнее золота.
Несокрушимые Тургут и Бамсы, чья верность была крепче гранита. И молчаливый, преданный Аксунгар, ставший его тенью после пережитого в проклятом монастыре. Пять человек против целого мира.
Приготовления на этот раз велись в тишине. Воины во дворе с недоумением смотрели, как вместо тюков со стрелами и бочек со смолой готовят иные дары. Осман лично отбирал их, вкладывая в каждый особый смысл. Не золото и драгоценности — чем можно удивить человека, презревшего мирское?
Он выбрал десять белоснежных, как горный снег, овец из лучших стад — символ чистоты помыслов. Огромный тюк тончайшей шерсти, которую пряли их матери и сестры — символ тепла и заботы о своем народе.
И, наконец, он велел вывести из своей личной конюшни лучшего арабского скакуна. Вороной, как безлунная ночь, жеребец с ослепительно белой звездой во лбу был не просто животным — он был воплощением скорости, силы и благородства.
Это были дары не от завоевателя правителю, а от простого тюркского бея, идущего на поклон к великому мудрецу.
Перед самым отъездом, когда кони уже нетерпеливо били копытами у ворот, к Осману подошла Бала-хатун. В ее глазах не было страха или сомнения, лишь тихая, светлая вера в него. Она не сказала ни слова напутствия, зная, что все слова сейчас излишни. Лишь с легкой, ободряющей улыбкой она протянула ему небольшие, гладкие четки из слоновой кости, отполированные тысячами прикосновений.
Осман принял их, и его грубые пальцы воина ощутили их тепло. Это был ее безмолвный ответ, ее благословение и ее надежда. Он сжал четки в кулаке, чувствуя, как этот маленький предмет придает ему больше сил, чем самый острый меч.
Путь к обители шейха занял два дня. И чем дальше они отъезжали от дымного и шумного Биледжика, тем сильнее менялся мир вокруг. Суровая, военная атмосфера недавних битв и осад уступала место покою и умиротворению. Воздух становился чище, краски — ярче.
Дергях шейха Эдебали не был похож ни на крепость, ни на дворец. Он не прятался за высокими стенами, а наоборот, был открыт всему миру. Расположенный в живописной, утопающей в зелени долине, у кристально чистой речушки, он словно был частью самой природы. Простые, но добротные строения из камня и дерева утопали в тени фруктовых садов и виноградников.
Над всем этим великолепием, словно страж времен, возвышался гигантский, древний платан. Его могучие ветви раскинулись так широко, что под их тенью, казалось, могло укрыться целое племя.
Воздух здесь был густым и сладким, наполненным ароматами сотен трав и цветов, неумолчным жужжанием пчел и тихим, мелодичным пением дервишей, работавших в поле.
Осман и его воины, привыкшие к лязгу стали, запаху пота и конской сбруи, невольно придержали коней на въезде в долину. Они, победители, завоеватели, здесь, в этом царстве безмятежного покоя, внезапно почувствовали себя неуклюжими и чужими.
Их доспехи казались невыносимо тяжелыми, их мечи на поясе — грубым и неуместным куском железа. Это был совершенно другой мир, живущий по иным законам.
Их встретил сам шейх Эдебали, словно заранее знал о их прибытии. Он стоял у входа в главную обитель, опираясь на простой деревянный посох. Он был стар, его белоснежная борода спускалась почти до пояса, но в его осанке не было ни капли старческой немощи. Он стоял прямо и твердо, как скала, которую омывают волны времени.
Но поразительнее всего были его глаза. Ясные, глубокие, как горные озера, и пронзительные, как у сокола. Осману показалось, что эти глаза смотрят не на него, а сквозь него, прямо в душу, видя все его страхи, все его потаенные сомнения и все его великие мечты.
Осман, не привыкший ни перед кем склонять голову, спешился и почтительно поклонился, прижав правую руку к сердцу. Его спутники последовали его примеру.
После коротких приветствий и подношения даров, которые шейх принял с вежливым кивком, они остались наедине в простой комнате, устланной потертыми, но чистыми коврами. В центре горел небольшой очаг.
— Моя дочь сказала мне, что ты просишь ее руки, Осман-бей, — начал шейх без долгих предисловий. Его голос был спокоен и ровен, но в нем чувствовалась сила, способная двигать горы.
— Это так, почтенный шейх, — твердо ответил Осман, стараясь выдержать его испытующий взгляд. — Я люблю вашу дочь и хочу связать с ней свою судьбу.
— Любовь — прекрасное чувство, — кивнул Эдебали. — Но ты — не простой пастух, а вождь. Твоя судьба — это судьба твоего народа. Ты завоевал город, — продолжал он, не сводя с Османа своих пронзительных глаз.
— Это умеет делать любой храбрый вождь, у которого есть сильная армия. Но сможешь ли ты завоевать сердце хоть одного твоего врага своей справедливостью?
Осман молчал, чувствуя, как простые слова мудреца проникают под его доспех, прямо в сердце.
— Ты говоришь, что хочешь построить государство, — продолжал шейх. — Что есть государство в твоем понимании? Меч, что без разбору рубит головы виновных и невинных? Или весы, что справедливо взвешивают каждый поступок? Котел, в котором варится похлебка для всех — и для бедных, и для богатых? Или это сундук, набитый золотом для одного лишь правителя? Ответь мне, сын Эртугрула.
Это был не разговор. Это был экзамен. Каждое слово шейха было подобно удару молота по наковальне, высекая искры из души Османа. Он чувствовал себя неопытным юнцом перед великим учителем, который задавал вопросы, на которые он сам еще не нашел ответов.
И он остро понял, что здесь, в этой тихой, скромной комнате, решается не только судьба его брака. Здесь, в словах этого старца, решается судьба его будущего государства.
Шейх не дал ему ответа в тот день. Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— Твой путь был долог, и мысли твои тяжелы. Отдохни в моем доме, Осман-бей. Подумай над нашим разговором. Утро вечера мудренее.
Османа проводили в скромную келью для гостей, где из всей обстановки была лишь циновка на полу и кувшин с водой. Он долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, а слова мудреца эхом звучали в его голове. "Меч или весы? Котел или сундук?".
Он чувствовал, что провалил испытание, не сумев дать достойного ответа. Уставший и опустошенный, он наконец провалился в тяжелый, глубокий сон без сновидений.
А затем ему было видение.
Оно пришло внезапно, невероятно яркое и реальное. Он увидел себя спящим в этой же келье, а рядом, на соседней циновке, лежал шейх Эдебали. И вот, из груди спящего шейха начинает медленно восходить полная луна, заливая все вокруг серебристым, неземным светом.
Эта луна, величественно проплыв по небу кельи, опускается и мягко входит в его собственную грудь.
Осман во сне ощутил это как толчок, как прикосновение чего-то божественного. И в тот же миг из его тела, из его сердца, пробивается росток и начинает расти огромное, могучее дерево.
Его ветви становятся все шире и шире, сплетаясь в гигантский купол, укрывающий собой весь мир – горы, долины, города и пустыни. Тень этого дерева накрывает всю землю, от края до края.
Из-под корней дерева, укрытых его тенью, вытекают четыре великие реки – Тигр, Евфрат, Нил и Дунай. По этим рекам плывут тысячи кораблей, на полях под сенью ветвей трудятся люди всех племен и народов, в садах цветут дивные цветы. А на самой вершине этого мирового дерева, венчающей все, сияет ослепительный полумесяц…
Осман проснулся рывком, сев на циновке. Он был весь в холодном поту, а сердце бешено колотилось в груди, готовое вырваться наружу. Он жадно хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться.
Он не понимал до конца всего смысла этого грандиозного видения, но чувствовал каждой клеточкой своего тела – это был не просто сон.
Это был знак. Великое предзнаменование от Всевышнего. Ответ на все его вопросы.
И он знал, что должен немедленно, сию же минуту, рассказать о нем тому, с кого все началось – шейху Эдебали.