Битва добра и зла перекочевала в колыбель
Она метнулась в часовню. Её била дрожь. Кажется, когда он учил её кулаками, было не так больно… Ей показалось, будто из неё вытянули позвоночник, и она стала пластилиновой – потеряла устойчивость.
Она завернулась в пледы и легла под образа. На неё напал озноб, душили слёзы. Стала, по обыкновению, молиться. Но сперва вдрызг изругала себя: “Я нелепое, бестолковое, ничтожное насекомое, мне нет места на земле”.
Когда успокоилась, нарисовала в воздухе сарафан и материализовала его. Он получился почему-то из грубой мешковины. Но ей было всё равно. Она оделась. Мысленно взяла толстый зелёный карандаш и зачеркнула всё, что только что произошло. И хребтина её тут же вернулась на место.
Мысли прыгали, как острые камешки, и ранили мозг. Тогда она твёрдо сказала себе: “Посплю и забуду этот день, как кошмар. Романов возненавидел меня и будет мстить. Он гулящий! Я имела право устроить проверку. Его оправдания смехотворны. А Огнев теперь с ним заодно”.
Она зевнула и заснула.
Очнулась от похрапывания.
Она спала в кольце рук ...Романова. Он шумно дышал ей в ухо, покряхтывая. Она пошевелилась, он тут же открыл глаза.
– Спи, родная, ещё рано.
– В чём дело, выпусти меня!
– Ещё чего! Тебе надо отработать моей женой месяц! А прошёл только день.
– Как ты меня нашёл?
– Индукция и дедукция. Куда тебе, голопузой, было деваться, как не к Богу в часовенку? Выходит, не зря я её возвёл. Ты там постоянно ошиваешься. Больше туда никто не ходит. Это твоё убежище и место силы.
Марья ещё раз попыталась освободиться:
– Убери свои лапы от меня!
– Ай-я-яй! А когда-то песню сочинила о моих руках. Слова такие красивые и поэтичные подобрала. “Твои руки – крюки!” Тьфу, это из другой песни. “Твои руки – лебедей подруги”, так вроде. Подзабыл уже. Ты лет сто уже не пела.
Марья заплакала. Он продолжал ёрничать:
– Тс-тс-тс! Слёзки тут как тут! Знаем-знаем, ты у нас великая актриса.
Он пожевал мочку её уха:
– Мне было больно, понимаешь? Ты рану мне глубокую нанесла! Любимая женщина так презирает меня, что устроила мне медосмотр. Ты бы ещё дихлофосом меня облила!
– Ты же сам предложил!
– Да. Потому что был уверен, что ты откажешься.
– И что дальше?
– А дальше я буду расследовать дело, пока не локализую источник дезы.
– Да кому это надо?
– Тебе!
– Мне? Нет. Я же чётко сказала, мне на тебя начхать!
– Слово такое обидное знаешь. Тебе не начхать. Ты меня любишь до поросячьего визга. Как и я тебя. Так что не дури и лежи смирно. Давай этот месяц проживём красиво.
– Свят, – с болью сказала она, – я не перегорела и по-прежнему люблю тебя, но не могу быть с тобой. Я живу с другим, ты живёшь с другой. Или с другими, не знаю, сколько их у тебя.
– Вот же заладила: бу-бу-бу, бу-бу-бу! Да, ты живёшь с другим, потому что я сам тебя ему отдал! Но я не живу с другой! Ну ретроспектнись в любую ночь и проверь. Я всегда сплю один. Услышь меня, алё, гараж!
– Я немножко устала.
– А я множко устал от твоей подозрительности. Давай обнулим наши претензии, ягодка! Верь мне, пожалуйста. Я тебе предан, как пёс! Был, есть и буду. Ты заметила, что каждый наш раздрай заканчивается самым сладким примирением? Может, ты эту ассоциативную цепочку непроизвольно тиражируешь, а? Режешь по-живому, я взвиваюсь от боли, наподдаю тебе, а потом мы феерично миримся.
– Свят, наши отношения – аномальные. Вы гоняете меня от одного к другому, как сидорову козу. Как только я привыкну к тебе, меня забирает Андрей. Привыкаю к нему – забираешь ты!
– А что делать? Мы оба тебя любим. Не надо было рождаться такой красивой! Ты же не обычная женщина. Не нормальная. Ты супер женщина! Так что вытри слёзы и шагай вперёд с песней. Ты же в курсе: мы старались! Перебрали все варианты, чтобы сломать треугольник. Не получилось. Пробуем теперь такой формат. Если и тут обломается, придумаем что-то ещё. Ну иди уже ко мне. Я соскучился.
И его тело превратилось в раскалённую карту, на которой Марья была – единственной точкой спасения. От него пыхало таким жаром, что она уже хотела побежать за градусником. Но температура в любви – вещь заразная. А губы – лучший термометр. Марья подняла на него отяжелевшие глаза, словно два озера перед грозой.
Все подозрения, страхи, боли вмиг отлетели от неё, будто их и не было. Осталось только любимое его лицо и любимые его глаза, роднее и прекраснее которых не было на земле.
Две курортные недели обернулись тройней
...На следующий день государь поручил своему аппарату начать оформлять процедуру передачи власти Ивану, а сам взял себе отпуск, чтобы провести его с Марьей.
Он милостиво согласился проинспектировать новый фешенебельный курорт на Кавказе – тот самый, который владелец бережно придерживал под царскую чету, словно бутылку коллекционного вина.
Расчёт был прост: если государь хотя бы раз снизойдёт до отдыха в этих роскошных стенах – слава о здравнице прогремит на весь свет. И тогда уж до конца дней каждый богатый бездельник будет мечтать глотнуть минералки там, где ступала царская нога.
Владелец уже потирал руки: «Теперь мой курорт – как марка шампанского, которое пили при коронации!»
Разноцветные корпуса курорта весело подмигивали солнцу, словно радуга, упавшая между гор и забывшая, как вернуться обратно. Дорожки вились так затейливо, что даже местные белки периодически терялись и прибегали к администратору жаловаться.
Романов, мастер уединённого отдыха, договорился с владельцем о полной изоляции. То есть: никаких гостей, никаких слуг, и чтобы даже горные орлы не кружили слишком близко – мало ли что увидят.
Они часами бродили по парку и лесу. Играли в бадминтон. Ракетки – в ход, волан – в кусты, правила – в небытие. Взялись за теннис, но после третьей подачи мяч улетел в соседнюю долину. И с тех пор место падения царского спортивного инвентаря стало новой местной достопримечательностью.
Они гоняли на велосипедах.
– Марья, ты куда?! – кричал он.
– Вперёд!
– Стой, там – обрыв!
– Догоняй, летим вместе!
Скакали на лошадях. Рысак Романова философски игнорировал все команды седока. Зато жеребец Марьи сразу освоил все виды аллюра: галоп, иноходь, трусцу и рысь в стиле «я свободен!». К ним Марья предсказуемо добавила бег по небу, отчего подсматривавший в бинокль курортный владелец в полуобмороке свалился в крапиву.
Вечерами Романов рвал цветы, Марья плела из них венки и, надев на голову, пела под минусовки только что сочинённые песни. Это было так красиво, что царь назвал Марью в венках “стратегическим запасом эстетики!»
Её хит «Ода мужу, который вечно путает люпины с лютиками» прогремел на весь лес – медведи пришли из глубины чащи дружной толпой с вырванной из дерева бортью с мёдом, а совы сменили режим на дневной, чтобы сквозь пелену на глазах узреть поющую фею.
По вечерам они купались в бассейне. Романов просил Марью чаще дефилировать в купальнике, чтобы глазам было празднично обозревать её ладненькую фигурку, а сердцу – замирать от тревоги перед близкой разлукой.
После водного балета он спешно вёл её в номер, обмывал в душе и укладывал для главного «спорта» царской четы.
– Свят, – однажды спросила она, задумчиво крутя вокруг пальца его нестриженую бороду, – а ты в курсе, что нынешняя твоя… активность – неспроста?
Он насторожился:
– Что ты имеешь ввиду?
– То самое!
– Намёк туманный. Но читаемый. Готовишься забеременеть?
– Главное, кем?
– Задачка... И кем?
Марья откинулась на подушку и метнула взгляд куда-то в угол. Свят перевёл глаза туда же.
– Что-о-о? Там новая душа?
– И не одна.
Он закрыл глаза.
Марья сказала:
– Твой отец проскользнул в этот мир неслышно через нашего Володьку.Я знала об этом, но помалкивала, пока Андрей не спалил. Между тем я прочла его ещё в утробе.
Свят прислушался.
– К примеру, что он взял твою маму совсем юной девчонкой из деревни Опухлики из-под Пскова. Она была очень красивой, домовитой и покорной. И много позже именно она похлопотала, чтобы муж принял на работу телохранителями двух своих племянников из той же деревни. Как их звали? Серый и Бурый? И все трое ушли в мир иной во цвете лет и не по своей воле.
Свят подложил под спину подушку и сел. Опустил голову и долго думал. Спросил сиплым голосом.
– У нас будет тройня?
– Да. Твоя мать будет нашей дочкой. И суровой воспитательницей своих братьев-близнецов.
– Головорезов моего отца, которые зарыли тебя живьём..
Марья кивнула.
– Чтобы я не только простила своих непосредственных убийц, но и полюбила их. Это неподъёмно тяжело. Во все времена встречались семьи, где родители не нашли силы полюбить своих отпрысков и всячески их истязали. Не простили.
– Ты чувствуешь их, видишь? Души, фантомы, призраки?
– Они трое толкутся рядом с нами. Тем двоим – неловко, стыдно… Ей – радостно.
Царь пригладил бороду:
– Когда ты их ощутила?
– Прямо сейчас.
– Тех двоих прогнать нельзя?
Марья возмутилась:
– Свят, мы же должны идти в фарватере и показывать народу пример! Тебе с мальчиками будет легче, у тебя нет к ним претензий.
– Ну да, они всего-навсего лишили меня невесты...
– Но мы должны простить их, как это сделал Христос в отношении своих убийц.
– Ладно, эти дурни мне ничего плохого не сделали. Но ты? Как ты сможешь, Марунечка?
– Уже! Зря, что ли, Зуши провёл меня по кругам ада и показал особо на этих двух. Я не сразу, но узнала их. Помнила их сытыми мордоворотами, а тут они стали опарышами. Как сейчас вижу те антрацитовые глаза, полные мольбы, в чёрных кругах на мучнистых лицах. Свят!
– А?
Марья стала теребить угол подушки.
– Мне захотелось вытащить их оттуда. И я подала им надежду. Не спонтанно, а целенаправленно. Захотелось проверить себя: смогу ли?
– Всё решаешь сама.
– Потому что ты вечный перестраховщик.
– А ты авантюристка.
– Святик, слушай, это ж тестовый запуск! Скоро весь преисподний спецконтингент к нам эвакуируется – надо срочно инструкцию по пробуждению совести у него готовить! Потренируемся на этой тройке – потом весь наш народ проинструктируем. Царской чете положено быть во всём образцом! Я должна впустить в этот мир своих убийц и стать им хорошей матерью, а ты – любящим отцом.
Романов прикрыл глаза и задумался. В полудрёме сказал:
– Ну да, ад скоро всех своих корешков сюда приведёт. Что ж, ты права, будем понемногу адаптировать их к светлой жизни. Но я же должен передать тебя Огневу. Он будет их воспитывать?
– Он будет отчимом, как полагается. Отцом – ты.
– Да-а-а, дела... Там, где Марья, там всегда запутанная коллизия. Ты в своём репертуаре…. Значит, тройня. Есть плюс: я почти догоню Огнева по количеству детей от тебя. Наших с тобой станет семнадцать. Придётся тебе поднатужиться и родить ещё одного, чтобы сравнять счёт: восемнадцать на восемнадцать. Ты готова?
– Тебе лишь бы игры выдумывать, а вынашивать и рожать мне. Имей же сострадание.
– Значит, сегодня я трудился, чтобы подарить жизнь той, которая подарила жизнь мне, и тем, кто отняли твою.
– Свят, те двое балбесов всего-навсего выполняли приказ босса, твоего отца, которого впопыхах не так поняли. Но их очистила преисподняя страданиями. И теперь они должны попасть в добрые и строгие руки своего папочки.
– А ты будешь в траве валяться и читать книжки?
– Святик, я согласна поменяться! Ты носи в пузе тройню и рожай, а потом до года корми грудью, а я, так и быть, плотно займусь их последующим воспитанием.
Романов засмеялся, показав ровные свои, белые зубы.
– Ну уж нет, цветочек, я – пас! Это вы, женщины, двужильны. Вы на марафон заточены. А мы, мужики – спринтеры! На долгой дистанции мы сдуваемся...
– Молодец, мудро спрятался в кусты.
– До чего ж ты продуманная хамка, Марья! Вертишь мной, как хочешь, а вид делаешь, что решаю я... Вот же бабы хитрюги
Внезапно Марья взяла его руку и поцеловала её.
– Святослав Владимирович!
– Слушаю, Марья Ивановна.
– Не отдавай меня Огневу.
– Причина?
– Я мешаю ему работать. Вернее, не так. Я требую много его энергии перетягиваю на себя! Он вынужден разрываться на два фронта. А это большой перегруз. Он между мной и народом – как последняя печенька в пачке: и мне кусочек отломить хочется, и людям раздать надо… А сам Андрюшка уже крошками сыпется. Раньше он был как энерджайзер в человеческом обличье, а теперь – мизинчиковая батарейка на последнем писке. Он боится обделить меня и латает брешь за брешью, отрезает от Тришкиного кафтана. Мне его ужасно жалко. Я понимаю всё умом, но стоит ему на пять минут зазеваться – включаю режим обиженного хомяка. Становлюсь плаксивой и канючливой.
– Ух как ты заботишься об Андрюшечке! Даже досада разбирает! О моём душевном комфорте ты так не беспокоилась.
– Блин, свят, лучше бы я промолчала…
Щекотка — единственная битва, где царь добровольно сдаётся.
Романов удобно разлёгся и нарочито оскорблённо закрыл глаза. Марья тут же навалилась на него и стала нашёптать, обдавая его тёплым дыханием:
– Сладенький, маленький мой, – ты идеальный экземпляр хомо имераторус! У тебя патрицианский лоб! Как золотая табличка с высеченным "Здесь был Царь". Породистое овальное лицо! Щёки аристократически впалые, ещё бы! – веками втягивали в себя дух власти. Идеальный, эталонный, холёсенький нос, хоть в учебник анатомии. Сильные, властные губы! Запечатанные судьбой, вскрывать только для для Марьи! А какие чудесные, светло-серые, с оттенком серебра глаза! Взгляд – как сканер в аэропорту: видит все грехи, включая недоеденный вчера пирог. С такими глазами только штрафы выписывать. Весь мир трепещет при твоём взгляде… А я вот знаю, где у тебя «кнопка смеха» спрятана!
– Только попробуй! – тут же дёрнулся Романов и прикрыл руками свои подмышки. Но Марью уже было не остановить. Она принялась бегать пальцами по его бокам, он стал уворачиваться, подхрюкивая и смеясь, и они покатились по кровати, упали на пол и разнесли всё кругом. Мебель неожиданно стала участником драки – они свалили все стулья – и угомонились.
Два взрослых ракрасневшихся и лохматых человека лежали на полу в позе «упавшие с Олимпа» и помирали со смеху.
– Что, твоё величество, у тебя уже не рентгеновский взгляд? – дразнила Марья, гладя его взъерошенную бороду. – Эх, сфотографировать бы нас сейчас, да в газету под заголовком: "Ночные манёвры в царских покоях"
А он вдруг стал серьёзным и прочёл ей лекцию:
– Марья, ты садистка! Но я тебя понимаю. Это от страха перед бандой, которая скоро вселится в тебя. И ты сейчас всё сделала правильно. Потому что смех – это разоружение страха. Высмеянный монстр теряет клыки и превращается в жалкую тень под кроватью, которую можно выгнать шваброй. Но вот незадача: когда ты от души ржёшь над тем, что когда-то сводило тебя с ума, в уголку рта вдруг ощущаешь солёный привкус. Потому что смеяться – значит признать: да, было больно, а теперь – уже нет. Так что, смейся, любимая. До хруста в рёбрах. Пока не поймёшь, что это не просто лекарство – это прощальный салют тому, что тебя больше не сломает.
– Кучеряво сказал. Но всё равно ты трусишка!
– С детства боюсь щекотки. И ты нагло пользуешься моей слабостью.
– Ага, а тебе можно пользоваться моей физической слабостью, когда тебе приспичит?
– Чем бы мне закрыть этот хорошенький злой ротик? А давай-ка я его запломбирую поцелуем!
– А у меня другое обоюдовыгодное предложение!
– Какое?
– Давай залепим себе рты хорошим прощальным обедом!
– И то правда. Время трапезы.
“Намылились и пошли!” – под таким бодрым девизом царственные особы отправились мыть руки, а затем под звуки внутреннего марша потопали в столовую. Там их встретил владелец здравницы – весь навытяжку, с улыбкой "я-вас-тут-очень-ждал".
– Как вам приём, ваши высочества? – осведомился он, готовый в случае недовольства немедленно свалить вину на подчинённых.
Но гости, к его облегчению, остались довольны. Радостный хозяин тут же переквалифицировался в официанта и лично начал подкладывать им салаты, видимо, втайне надеясь, что царь заметит его рвение и повысит до министра буфета.
Затем, сделав глаза, как у котика из ”Шрека”, он робко попросил:
– А можно я с вами селфи сделаю? Для для истории!
Получив царственное разрешение, он щёлкнул кадр, пожелал "чтобы всё вошло" (в смысле, аппетита) и скромно удалился, да так грациозно, будто отрабатывал балетное па а ля «Лебединое озеро», но с подносом в руках.
И тут же выложил фото с хештегом #царь_зашёл_в_мой_ресторан.
– Ну вот, нам пора домой. Заотдыхались мы тут, милая, – с грустью огляделся царь эпичную роскошь банкетного зала с его хрустящими от свежести скатертями, громадными картинами в багетах и морем цветов.
– А мне хоть дворец, хоть сарай, – улыбнулась Марья. – Лишь бы с тобой…
– Поживём в "Берёзах" пару недель, и отправишься на полгода к Андрею. Я связан словом. Вот если ты достанешь его своими капризами и он сам тебя выставит, это будет высший пилотаж!
– Увы, он слишком мягкий и добродушный. Хоть пинай его! Он ногу поймает и поцелует.
Романов опять рассердился:
– Любишь ты его...
– Я тебя люблю!
– А ему ты разве не втираешь то же самое!
– Все, кто попадают в орбиту его безграничного обаяния, любят его. Я просто одна из...
– А у меня какая орбита?
Марья, прихватившая на дорогу пышку с ореховой обсыпкой, на ходу откусила её и задумчиво сказала:
– Ты общенародно любимый, горячо обожаемый, всеми боготворимый государь. Но в тебе есть некая величественность, некий холодок, который придаёт тебе оттенок шарма и недоступности. Ты идеально вписываешься в портрет властелина земного мира.
– Ладно, угодила, я растаял. Того и гляди, растекусь. Болтушка ты моя, умеешь задобрить. Давай напоследок погуляем и на боковую. Завтра отчаливаем.
Роды как квест на выживание
... Марья очень тяжело вынашивала тройню. "Мне кажется, внутри меня не просто жизнь, а целый партизанский отряд с чёткой иерархией", – пожаловалась она Андрею.
Она носила под сердцем не просто детей – миниатюрную империю. Двух мальчиков, покорных, как вассалы, и девочку, которая уже в утробе правила ими железной рукой в бархатной перчатке. «Будущая Екатерина Великая, – шутила про себя Марья, – только пока что размером с манго».
С интересом прислушивалась она к безмолвным разговорам тех, кто неотступно следовал за собой, будущими. Гуляла часами, будто пыталась утомить своих невидимых спутников – брала с собой томики стихов, читала вслух Блока и Ахматову, словно готовя их к будущим экзаменам по литературе. Классическая музыка лилась рекой: «Пусть хоть Моцарта и Рахманинова усвоят, может, станут меломанами?»
Андрей безропотно отпустил её в "Берёзы". Забегал между дел (потому что свободного времени у него было ровно столько, сколько остаётся у белки в колесе). Гладил её живот с опаской – как сапёр бомбу.
– Дерутся там, что ли? – спрашивал он, когда банда в её пузе совсем распоясывалась, бузила, и живот ходил ходуном, будто там шла репетиция восстания декабристов.
– То ли ещё будет! – загадочно улыбалась Марья, представляя, как лет через десять эти трое разнесут их дом.
Андрей научился успокаивать бунт одним прикосновением – его ладонь действовала, как усыпляющий чай. «Андреева рука – аналог седативного, – смеялась Марья. – Вот бы так же и в будущем работало».
В ночь родов царский и премьерский кланы истово молились за матушку-царицу. Марья никогда ещё так плохо себя не чувствовала. Младенцы словно сговорились: «А давайте не выходить? Тут тепло, мама читает нам Баратынского, а снаружи – свет, шум, крики и какие-то странные тени бубнят и бубнят».
Схватки длились всю ночь – будто Марья не рожала, а пыталась выдавить из себя целую вселенную. Первой сдалась девочка («Конечно, лидер!»), потом, нехотя, мальчишки – на одно лицо, никто не смог найти отличия.
Когда всё было кончено – дети обмыты, взвешены (как драгоценный груз на почте), а Марья погружена в сон, похожий на кому, – два отца стояли в коридоре.
– Поздравляю, – сказал Андрей Святу. – Твоя мать воплотилась. Теперь… придётся корректировать их отношения с Володькой и братишками. Марья одна не потянет, здесь нужна серьёзная ювелирная, а местами топорная работа. С двумя последними мальцами, её непосредственными убийцами, будет попроще.
– Да, – вздохнул тот. — Мать воинственна и полна решимости отомстить отцу за свою смерть… Раньше дети приходили к нам из высших сфер. С ними было атласно. А эти… первые ласточки из ада.
– Ничего, сдюжим, – усмехнулся Андрей. – Главное – чтобы они друг друга не поубивали. А то Марья не переживёт.
И в этом была горькая правда: новые Романовы вошли в мир, откуда их выбросило катапультой. И теперь всем придётся иметь дело с тем, что они принесли с собой – не только желание жить, но и тёмные её обертоны.
Продолжение следует.
Подпишись – и легче будет найти главы.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская