— Сиди дома, какой тебе бизнес? — усмехнулся Виталий, муж мой. В голосе – снисходительность, как к несмышленому ребенку. — Не позорилась бы на старости лет.
— Мне всего пятьдесят три, — попыталась возразить я, ощущая, как внутри поднимается волна обиды. — Это еще не старость.
— Да какая уж тут девочка, Наташ, — отмахнулся он. — Ты на себя в зеркало давно смотрела? Квашня квашней… Куда тебе, с твоими-то габаритами, в модельеры подаваться?!
Сердце кольнуло. Всю жизнь, сколько себя помню, я грезила о своей швейной мастерской. Мечтала создавать изысканные наряды для женщин, чьи формы далеки от общепринятых стандартов. Для таких, как я сама. Знаете, когда тебе за пятьдесят, а размер одежды перевалил за "плюс сайз", найти что-то элегантное и праздничное – задача почти невыполнимая.
Но мечты, увы, часто разбиваются о суровую реальность. Тридцать лет я просидела за бухгалтерским столом, склоняясь над цифрами, сводя дебет с кредитом, обеспечивая семью стабильным доходом. Шила только для себя, да изредка – для верных подруг. А те, в один голос, твердили:
— Наташа, да ты с твоими золотыми руками могла бы горы свернуть!
И вот – приговор. Пятьдесят три, и ты словно отработанный материал, выброшенный за борт. Я еще не успела смыть соленые дорожки обиды, когда в дверях появился Виталий, мой благоверный. Пять лет совместной жизни, второй заход в семейную гавань. И снова шторм?
– Что, турнули пенсионерку? – хохочет он, прикладываясь к бутылке пива. – А я что говорил? Надо было шевелиться, пока еще не совсем… Ну, ты поняла.
Виталий мой… человек-диван. Пенсионер по выслуге. Коротает дни у телевизора, изредка снисходит до консультаций для бывших коллег. Когда-то ворочал делами, а теперь важничает только в пределах нашей кухни.
– А может… – робко подняла я взгляд. – Это знак? Может, пора рискнуть и открыть свое дело? Помнишь, я мечтала о мастерской?
Он едва не захлебнулся пивом.
– Наталья, опомнись, тебе не двадцать! Какой бизнес? Сейчас и молодежь загибается. Ты что, с этими… как их там… хипстерами воевать собралась? Тоже мне, Коко Шанель.
– При чем тут хипстеры? Я хочу создавать одежду для женщин, как я. Для тех, кто хочет выглядеть элегантно и достойно, но не находит подходящего в этих безликих магазинах.
— И кто это будет покупать? У твоих ровесниц в кармане ветер гуляет. А у кого тугой кошелек, те мимо бутиков не пройдут.
Я закусила губу. С Виталием препираться — все равно что с ветряной мельницей воевать. Он истину в последней инстанции возомнил.
Но эта мысль в голове, словно заноза, засела. Я принялась считать, сколько потребуется на то, чтобы вдохнуть жизнь в мою мечту: аренда, ткани, швейные машинки… Шестьсот тысяч — как с куста. Сумма неподъемная. Мои скромные накопления таяли в сравнении с этой горой. И тут в памяти всплыл образ Ольги, моей младшей сестренки.
Она всегда была моей тихой гаванью, верила в меня безоговорочно. «Ты сильная, — говорила она, — ты все сможешь, любую гору свернешь». Может, потому что я заменила ей мать после трагедии, что унесла родителей. Теперь у Оли свое дело процветает, вполне могла бы подставить плечо.
Виталий укатил на рыбалку на все выходные, и в тишине дома я набрала номер сестры.
— Оль, мне нужно с тобой поговорить, — начала я осторожно, словно ступая по тонкому льду.
— Что-то случилось? — в голосе сразу зазвучала тревога.
— Меня сократили…
— Вот же змеи! И что теперь? Будешь новое место искать?
— Теперь… — я глубоко вдохнула, собираясь с духом. — Я хочу открыть свою мастерскую. Помнишь, я всегда мечтала об этом?
В трубке повисла тишина, нарушаемая лишь слабым треском и Ольгиным дыханием. Потом она спросила:
— Сколько тебе нужно?
Я назвала сумму, и сердце замерло в ожидании.
— Приезжай, — просто сказала она.
Ни вопросов, ни колебаний. Просто «приезжай». Ком подступил к горлу, и я едва сдержала рыдания.
На следующий день я привезла от сестры заветный пакет. Шестьсот тысяч хрустящих купюр. Спрятала, как последняя дура, в шкафу, под ворохом постельного белья. Там, видите ли, надежнее. Смех один…
Вечером вернулся Виталий с рыбалки, довольный, пропахший рекой и костром. И я, окрыленная, выложила ему все: и про мастерскую, и про найденное помещение, и про закупку тканей. Даже про Ленку из салона, которая обещала подкидывать клиенток, проболталась. Наивная дура!
— А деньги откуда? — лишь процедил он, не поднимая глаз.
— Ольга одолжила, — с вызовом в голосе ответила я. — Представляешь, даже процента не взяла! Сказала, что всегда знала, что у меня получится.
По его лицу пробежала судорога, дернулась щека.
— Ладно, — устало проговорил он, массируя переносицу. — Деньги я возьму и буду выдавать тебе порциями, по мере необходимости. А то ты их, зная тебя, спустишь на какую-нибудь чепуху. И что потом сестре скажешь?
Я остолбенела, словно громом пораженная.
— Витя, это мои деньги. На мой бизнес.
— Наташа, — он взглянул на меня с жалостью, словно я была безнадежно больна. — Какой к черту бизнес? Ты же в этом, как свинья в апельсинах. Через месяц останешься ни с чем, и что тогда? Я ведь о тебе беспокоюсь, между прочим.
Я утонула в его глазах, полных показного участия, и… капитулировала. Смиренно кивнула, как послушная кукла. А что мне оставалось? Разве закатишь истерику?
"Может, он и прав, – промелькнуло в голове. – Действительно, куда мне до бизнеса…"
Боже, какая же я была дура! Доверчивая и наивная простушка. Протянула ему эту стопку купюр в пакетике, будто во сне лунатическом. Смотрела, как Виталий, слюнявя пальцы, пересчитывает деньги – медленно, жадно, несколько раз. Глаза горели алчным огнем, конечно, такая сумма!
После того разговора я словно в тумане проплутала несколько дней. Что-то внутри отчаянно сопротивлялось, но я, как трусливая мышь, заталкивала это предчувствие беды все глубже и глубже. «Муж лучше знает», «я совершенно не разбираюсь в бизнесе», «а вдруг он действительно прав?» – бормотала я, словно заезженную пластинку.
В общем, весь этот жалкий арсенал женских самообманов, которыми мы утешаем себя, когда слишком боимся взглянуть правде в глаза.
***
— Может, парчу возьмешь, она сейчас в тренде, — вещал он, тыкая пальцем в экран.
Мода на парчу отгремела, наверное, лет тридцать назад, но я тактично промолчала.
Потом мы отправились на смотрины помещений под ателье. Виталий деловито задавал вопросы арендодателям, в общем, изображал из себя настоящего бизнесмена. Даже начал называть меня «моя бизнесвумен». Я-то, наивная, полагала, что в наши годы "бабочки в животе" давно отправились на покой. Как бы не так! Целый рой вспорхнул и принялся выписывать пируэты.
Вечерами гостиная погружалась в полумрак, и мы, словно заговорщики, шептались о будущем. Я рисовала картины расшитых платьев, представляла лица счастливых клиенток, а он, внимательно слушая, кивал, будто мудрец, и твердил:
— Главное, Наташка, чтоб все по уму было.
И я верила, глупая. Верила в этот «ум». Почти каждый день он отсчитывал мне купюры из той пачки, «на закупку», как он говорил. Я же, окрыленная, выискивала идеальный швейный стол, обнимала взглядом манекен, выбирала профессиональную машинку, словно возлюбленного. Нашла поставщика тканей, где цены не кусались, и заказала образцы, замирая от предвкушения.
Муж был тенью, всегда рядом. Казалось, мы снова в медовом месяце, только слаще. Нравилось ли мне это? Боже, я просто таяла, как воск от свечи! Впервые за долгие годы я ощущала себя… нужной? Важной? Не просто приложением к кухне, умеющим варить борщ и сводить баланс.
Утром я, словно бабочка, выползала из кокона, расправляя крылья. Наносила легкий макияж, укладывала волосы, подкрашивала брови… Раньше-то зачем? Не накрашенной же в бухгалтерию идти! А тут… Ну… это же бизнес! Надо выглядеть достойно.
И даже… Боюсь, не поверите! В талии словно испарился лишний сантиметр. Без диет, без усилий – одно лишь волнение, и аппетит как рукой сняло. Синее платье, мое любимое, которое в прошлом году предательски отказывалось сходиться на талии, вдруг село как влитое. Я, как девчонка, кружилась перед зеркалом, честное слово!
Виталий, надо отдать ему должное, оценил преображение.
— Похорошела, Наташка, — заметил он, и игриво шлепнул по бедру.
Волна нежности окатила с головы до ног. Пятьдесят три года, а в душе все еще живет наивная девчонка!
В общем, почти три недели я парила на крыльях любви и надежды. Пока внезапно не осознала, что денег-то… в обрез. Вернее, катастрофически мало. Слишком мало для той феерии, которую мы себе позволили.
— Витя, — спрашиваю как-то за ужином, стараясь не выдать дрожь в голосе, — а сколько у нас еще осталось от тех денег?
Он в ответ, невозмутимо, словно речь о погоде:
— Не волнуйся, дорогая, все под контролем.
И тут меня словно ледяной иглой кольнуло под ложечкой. Предчувствие беды.
— Покажи мне деньги, Вить. Просто хочу пересчитать, убедиться, что все на месте.
Он вытаращил глаза, как будто я в крамоле его заподозрила.
— Ты что, мне не доверяешь?
— Доверяю, конечно, — отвечаю, стараясь говорить мягко, — но хочу знать, сколько осталось. Это ведь наши общие деньги.
Он вдруг засобирался, словно ошпаренный. Ушел на балкон курить, нервно затягиваясь сигаретой. А я сижу, жду, как приговора. Надеюсь еще, что вернется, отдаст деньги, объяснит…
Он, конечно, пришел. Только не с деньгами, а с початой бутылкой коньяка и виноватой улыбкой.
— Знаешь, Наташ, — проговорил он, плеская себе в стакан добрую половину, — я тут кое-что для дома прикупил. Скоро привезут. Телевизор новый, а то старый совсем из ума выжил. Кресло в гостиную заказал, спиннинг… Ну и в гараже немного поковырялся.
Внутри меня словно лед тронулся, и все пошло трещинами.
— На какие деньги, Витя?
— Ну… на эти… что сестра твоя дала, — и улыбка такая безмятежная, словно речь о пустяке. — Ты все равно этот бизнес не потянешь. Я сразу понял, просто не хотел огорчать. А деньги… Ну не пропадать же добру?
Я смотрела на него, и в глазах стоял вопрос: кто этот человек? С кем я делила кров? Кого любила, как мне казалось, все эти годы?
— Сколько осталось? — прошептала я, словно боясь спугнуть хрупкую надежду.
Он лишь пожал плечами, и этот жест стал приговором.
— Тысяч двести, наверное…
Двести тысяч. Исчезнувшие двести тысяч из шестисот. Растворившиеся за каких-то три недели.
И вот, словно в самой низкопробной мелодраме, меня оглушила правда: мой любимый, мой заботливый… муж пустил на ветер деньги, взятые у сестры! Деньги, которые предназначались совсем для другого. И на что? На проклятый спиннинг и телевизор с новомодными наворотами! Так вот куда утекали наши сбережения, утекая вместе с моей верой в него.
Слух словно отрезало. Я остекленела взглядом, вперившись в стену, и судорожно ловила воздух, чтобы не сорваться в дикий крик. Вдох-выдох, хоть какое-то подобие жизни. В голове лихорадочно пульсировали вопросы: как я посмотрю в глаза Ольге? Что скажу?
«Прости, сестренка, твои деньги Виталик спустил на новый телевизор. Да и спиннинг прихватил, не взыщи. Житейское дело, что уж тут».
А Виталий, как ни в чем не бывало, вышагивал по кухне, расписывая достоинства своего приобретения. Телевизор – загляденье! С искусственным интеллектом, понимаете? Сам подстраивается, чтобы картинка сочнее была. Кресло массажное – шесть режимов! И гараж теперь не течет… И дрель новую на этой неделе купить собирается…
А потом… словно обухом по голове:
— Все равно у тебя бы ничего не вышло, — заявил он, шаря в холодильнике. — Все, чего ты добилась, – только благодаря чужой помощи. Сама-то ты ноль без палочки.
Я моргнула. Раз, другой. И словно пелена спала с глаз: все это время он просто боялся. Боялся, что я взлечу слишком высоко, стану неприступной крепостью независимости. И тогда… перестану нуждаться в его опоре.
Боже мой, как я могла быть слепа? Все эти колкости, прикрытые маской снисходительности, ядовитые «шутки» о моем возрасте и внешности… Это была не просто дурная черта характера, а леденящий душу страх. И зависть, разъедающая, как кислота, потому что я – живой родник, бьющий ключом, а он… окаменелость, застывшая во времени. У меня впереди радуга надежд, дерзкие планы, острое осознание, что и в пятьдесят жизнь только начинается, можно горы свернуть. А у него – спиннинг да телевизор, скромные трофеи на вершине его личной пирамиды потребностей.
— Виталий, — бросаю я, стараясь придать голосу браваду, — а ты мне завидуешь, признайся?
Он аж колбасой поперхнулся, взгляд злобно сверкнул.
— Чему завидовать-то? Твоим розовым грезам о платьях? Да это бабские бредни!
А потом… Он посмотрел на меня так, будто я таракан, на которого он уже занес каблук. В глазах – презрение, и голос сочится ядом:
— Сестра твоя – дура без царя в голове, раз деньги тебе отвалила. А ты, наивная дурочка, думаешь, что-то в своей жизни изменить сможешь? Твое место – у плиты, кашу варить, вот и все.
Злости не было и в помине. Лишь… равнодушие? Да, пожалуй, именно оно. Словно осколки мозаики, наконец, встали на свои места, явив передо мной завершенную, пугающе ясную картину.
Неделя прошла в тягостном молчании. За это время курьеры то и дело приносили домой плоды безудержного шопоголизма Виталия – ненужные вещи, ставшие безмолвным укором. А потом его вызвали в командировку. Эти внезапные консультации для его фирмы питали его непомерную гордость.
И вот я, словно побитая собака, плетусь к сестре с повинной. Врать и умалчивать – не в наших правилах. И так эта неделя выпила из меня все соки. Двести тысяч рублей жгли мои ладони огнем. Господи, лучше бы я и слова не заронила об этом проклятом ателье! Но, знаете, мы поговорили… и словно камень с души свалился.
Ольга крепко обняла меня, прижав к себе, и прошептала с укоризной:
— Эх, ты, Наташка, дурёха. Да и я хороша, знала ведь про липкие пальцы твоего Витали. Надо было сразу мне твои кровные доверить, быть казначеем, а не дома их прятать.
Мы сидели за столом, пили душистый чай, и я увлеченно делилась с сестрой своими планами. Она внимательно слушала, кивала в такт моим словам, а потом вдруг задумчиво произнесла:
— Ты ведь всегда была упрямой, как ослица. Если что в голову взбредёт, то всё, держись! Не свернёшь с намеченного пути.
Я усмехнулась, отпивая глоток чая.
— Это плохо?
— Это замечательно, — она улыбнулась, и в глазах её мелькнула какая-то грусть. — Просто иногда… Иногда тебе не хватало ярости. Знаешь, такой здоровой злости, чтобы стиснуть зубы и прорычать: я вам всем ещё покажу!
И тут меня словно молнией пронзило: Ольга права. Всю жизнь – марионетка, кукла Наташа, послушно кивающая на каждую чужую прихоть. Угождала, подстраивалась, растворялась в чужих желаниях. А сейчас… Сейчас во мне вдруг проснулось дикое, неукротимое желание сбросить с себя личину удобства и стать костью в горле, занозой в пятке – неудобной!
Вернувшись домой, я безжалостно вторглась на сайт объявлений. Объектив телефона запечатлел спиннинг – символ его беспечности, телевизор, оказавшийся какой-то диковинной редкостью, массажное кресло – памятник его лени, и дрель, которую он едва успел приобрести. Вечером карман приятно отягощала хрустящая наличность. Оказывается, телек и правда был какой-то раритетный, ну а спиннинг, как назло, в самый разгар сезона у рыбаков с руками оторвали.
Виталий объявился через неделю, когда я, вся в предвкушении, корпела над последними приготовлениями к завтрашнему открытию ателье. Он вошел, напыщенный и самодовольный, окинул комнату хозяйским взглядом, а затем… взорвался истошным воплем:
— Где мои покупки?!
— Какие именно? — ледяным тоном отрезала я. — Те, что оплачены из чужого кармана? Извини, Виталь, но мы не настолько богаты, чтобы сорить чужими деньгами.
— Да хватит, зануда! Получила свою порцию морали, и довольно! — его голос дрожал от ярости, а в глазах плескалась злоба. — Верни все, как было!
— Нет, Виталь, — моя улыбка была холодной и твердой, как сталь. — И чемодан не распаковывай. Можешь прямо сейчас отправляться к маменьке со своими пожитками.
— Ты вообще в своем уме? — он смотрел на меня, словно видел впервые. В глазах плескалось искреннее недоумение. — Что за бабский бунт на корабле? Не хочешь борщи варить, открой свое ателье, я не против.
— Это что, дозволение спрашиваешь? — усмешка тронула мои губы, полные горечи. — Нет, Виталий, здесь наша история и закончится. Больше я ни у кого не стану выпрашивать разрешения дышать. И делить жизнь с эгоистом, ставящим свои прихоти превыше всего, — уволь. Собирай свои удочки и марш отсюда.
— Попомнишь еще, — взвизгнул он, словно крыса, и принялся в ярости швырять чехлы с удочками в машину. — Сама приползешь на коленях, когда твое проклятое ателье накроется медным тазом!
Но я не приползла. И не пожалела ни секунды. Ателье процветает вот уже полгода, и я постепенно рассчитываюсь с сестрой. Но знаете, что самое важное? Ко мне вернулось то, что он методично вытравливал годами – самоуважение. Оно, как феникс, восстало из пепла его ежедневной, ядовитой критики.
***
С тех пор моя жизнь изменилась кардинально. Я перестала вздрагивать от каждого телефонного звонка, ожидая упреков или очередного выпада. Вместо этого, я слышала благодарные голоса клиенток, восхищенных платьями и костюмами, которые выходили из-под моих рук. В каждом стежке, в каждой складке я чувствовала себя свободной и уверенной в себе.
В ателье кипела работа. Заказы сыпались один за другим, и мне приходилось даже нанимать помощниц. Девочки оказались талантливыми и трудолюбивыми, и вместе мы создавали настоящие шедевры. Каждая из них, как и я когда-то, искала свое место в жизни, и я рада была помочь им обрести его в мире моды и красоты.
Иногда я вспоминала Виталия. Не с тоской или сожалением, а скорее с удивлением. Как я могла столько лет терпеть его? Как могла позволить ему так относиться к себе? Ответ прост: я любила его. Или, по крайней мере, думала, что любила. Но настоящая любовь не ранит, не унижает и не разрушает. Она поддерживает, вдохновляет и дарит крылья.
Теперь у меня есть крылья. Крылья, сотканные из уверенности в себе, любви к своему делу и поддержки близких. И я больше не позволю никому их обрезать. Я лечу навстречу своему счастью, и никакие крысы не собьют меня с пути.