— Андрюшенька… мне плохо, — прошептала Галина Михайловна в трубку, голос ее дрожал, словно осенний лист на ветру. — Не как всегда, сынок… хуже. Сердце будто в тиски зажали.
Сонный голос сына прозвучал сухо и отстраненно:
— Ма, ну вызови скорую. Я-то чем помогу? Я ж не лекарь. Ты на этой неделе уже третий раз звонишь, попусту только будишь!
— Но ведь… — Галина Михайловна попыталась достучаться до его сердца. — Может, хоть приедешь, отвезешь к врачу? Одной страшно, Андрюшенька… и в больницах эти очереди бесконечные… Душа не на месте.
Галина Михайловна пробудилась в половине шестого от глухой, изматывающей боли в затылке. Боль эта, неведомая прежде, словно чужая, методично вбивала в кость молоток, раз за разом, изнутри черепа. На ощупь отыскала на прикроватной тумбочке знакомую пачку таблеток и, поморщившись, положила под язык две.
Горькие, до омерзения противные, но участковый врач в поликлинике настоятельно рекомендовал именно под язык – дескать, так лекарство быстрее дойдет до цели.
— Господи, — прошептала она, пальцами судорожно вцепившись в виски. — Ну что же это такое… Опять этот ад в голове…
Попыталась подняться, но мир вокруг качнулся, словно пьяный матрос на палубе, и она, пошатнувшись, рухнула обратно на край кровати. Подождала, пока утихнет этот оглушительный хоровод. Но идти надо, выхода нет. В "Вершине" не церемонятся, там за опоздания мигом спишут. Желающих драить полы за двадцать тысяч – пруд пруди.
В шестьдесят два года, с ее-то биографией – ни связей, ни образования, – кто возьмет? Да и пенсия… Слезы одни, а не пенсия.
На кухне она поставила чайник, и его утробное ворчание наполнило сонную тишину. Из хлебницы выглянул вчерашний батон, тронутый дымкой времени, но вполне сносный. Масло, как и прежде, уходило в тень экономии – третий месяц берегла каждую крошку, зная, что Андрюшке в златоглавой Москве нужнее. Сын, программист, взбирается по тернистым тропам новой компании, где зарплата пока уступает прежней, но проекты – масштабнее, важнее. Жизнь там, в каменных джунглях, дорогая, московская. А она… она уж как-нибудь перебьется.
Главное – чтобы он не знал нужды, учился, рос, карьеру строил, как небоскреб. Не как она, всю жизнь в плену тряпок и моющих средств, оттирая чужую грязь.
Раскрыла заветную тетрадку, летопись ее скромных финансов. Зарплата – двадцать тысяч, да пенсия – пятнадцать. Итого – тридцать пять. Коммунальные платежи высасывают семь тысяч, еда просит еще десять, лекарства требуют три. Остается скудный ручеек в две тысячи. Отложить… обязательно отложить. Андрею нужно помогать, иногда, украдкой, чтобы не обидеть. У него ипотека, клетка в бетоне, новая работа, что пока не щедра на ласку.
Значит, куры по воскресеньям – роскошь, а яблоки – и вовсе забыть, лекарства – искать аналоги подешевле, выкраивать копейки.
Рядом с истрепанной тетрадкой лежал старенький кнопочный телефон – верный друг, переживший не один год. В телефонной книге, на выцветшей от времени страничке, лишь одна запись, выведенная крупными, дрожащими буквами: «Андрюша мобильный». Нестерпимо хотелось набрать этот номер, услышать родной голос, узнать, как он там, не голодает ли, здоров ли. Но сейчас рано, в Москве только забрезжил рассвет, сын еще спит. Нельзя будить.
– Вечером позвоню, – прошептала она тихо, словно боясь нарушить утреннюю тишину. – Обязательно, сразу после работы.
Галина прильнула к холодному стеклу автобусного окна, провожая взглядом вереницу однообразных серых многоэтажек, оголенные силуэты октябрьских деревьев и давящую свинцовую тяжесть низкого неба. Рядом, словно некстати, приземлилась Лидия Ивановна, ее неутомимая соседка по подъезду, коротавшая дни за прилавком в том же торговом центре.
— Галочка, что с тобой? — Лидия Ивановна участливо наклонилась, вглядываясь в лицо подруги. — Ты сегодня совсем не в форме. Лицо землистого оттенка, под глазами залегли тени. Давление опять шалит?
— Да нет, Лидочка, что ты, — отмахнулась Галина, коснувшись пальцами висков, где все еще отзывалась ноющая боль. — Просто ночь выдалась беспокойная, в квартире духота невыносимая. Батареи жарят вовсю, а форточка, как назло, заела намертво.
— Да брось ты, Галь, я ж вижу, лицо на тебе землистое, словно тень смерти коснулась. Тебе бы к доктору, душа моя, сходить. Мать твоя ведь всю жизнь с сердцем маялась, а это, знаешь, штука наследственная, с ней не шутят. Да и возраст у нас уже не тот, чтобы вот так… беспечно к себе относиться.
Галина отвернулась к окну, взгляд скользнул по замершим в ожидании людям на остановках. К врачу… Это ж деньги на ветер – анализы, да время в очередях терять. А главное – если что серьезное найдут, Андрею придется из-за меня переживать, от работы отвлекаться. У него и так забот полон рот.
— Знаешь, Лидочка, эти эскулапы молодые сейчас… ничегошеньки в жизни не понимают. Только и умеют, что пилюли заморские выписывать, а толку от них – как от козла молока. Уж лучше я по старинке полечусь, травами да чайком с медом и малиной. Наши бабушки вон до девяноста лет так жили, и ничего, на здоровье не жаловались.
— Эх, Галина, Галина… — Лидия сокрушенно покачала головой. В глазах ее плескалось искреннее сожаление. — Упрямица ты, каких свет не видывал. Хоть бы давление свое измеряла, а то ведь как аукнется, поздно будет. У меня тонометр, знаешь, как зверь — автоматический, швейцарский, я бы на недельку одолжила, каждое утро бы себя контролировала.
Спасибо конечно,зачем мне эти цыфры..я и так чувствую когда мне плохо и без прибора.
Автобус взвизгнул тормозами, замер у подножия торгового центра «Вершина» — стеклянного колосса, ощетинившегося яркими вывесками. Галина, словно сломленная ветром, медленно поднялась с сиденья. Голова вновь поплыла, мир закачался, и ей пришлось судорожно вцепиться в холодный поручень.
— Ой, мамочки! — Лидия молниеносно подхватила ее под руку. — Галя, что с тобой? Совсем плохая? Лицо-то какое!
— Да ничего, пройдет… — Галина прижала ладонь к груди, словно пытаясь удержать вырывающееся сердце. — Просто резко встала, вот и потемнело в глазах. Возраст, что ты хочешь… У всех бывает, пустяки.
В подсобке терпко пахло хлоркой и затхлой сыростью. Галина облачилась в выцветший серый халат и скрипучие резиновые сапоги, взяла дребезжащую тележку, груженую пестрыми бутылками моющих средств и разнокалиберными ведрами. Начинала, как всегда, с первого этажа – вотчины продуктовых магазинов, где грязь плодилась с особенной охотой. Покупатели, словно сговорившись, оставляли после себя причудливые следы: придавленные фрукты, липкие лужицы сока, рассыпанные крупы – щедрые подношения богу беспорядка.
Голова гудела набатом, но работа ждала. К десяти утра боль скрутила так, что Галина замерла посреди унылого коридора, опираясь на швабру, как на спасительный посох. Тошнота накатывала вязкими волнами, а перед глазами плясали назойливые черные мушки.
Нужно выпить еще одну таблетку, но в утренней спешке она забыла положить их в сумку.
"Может, позвонить Андрюшке?" – промелькнула слабая, как светлячок, мысль.
Но она тут же одернула себя, словно очнулась от наваждения. Сейчас рабочее время, у него совещания, презентации, проекты – целая лавина дел, в которой ей никак нельзя стать еще одним камнем. Что она скажет? "Голова болит?" Он же не врач, чем поможет на расстоянии? Только зря встревожится, начнет переживать, а ему сейчас это совсем ни к чему. Лишние заботы – как песчинки в отлаженном механизме.
— Ничего, — прошептала она, стирая выступившие на лбу бисеринки пота. — До обеда дотяну, а там разберемся.
К полудню стало невыносимо. Галина, шатаясь, словно пьяная, добралась до служебного туалета и опустилась на крышку унитаза, уронив голову на дрожащие ладони. В висках пульсировала адская боль, словно неугомонный дятел поселился у нее в голове и методично долбил изнутри. Она достала из кармана халата телефон.
— Андрюша сейчас, наверное, обедает, — подумала она, глядя на светящийся экран. — Может быть, как раз выдалась свободная минутка, может, успеем перекинуться парой слов…
В телефонной книге – единственный номер. Длинные гудки, тягучие, словно резина. Один, второй, третий… Сброс.
Сердце болезненно заныло, словно в него воткнули тонкую иглу. Не услышал? Столовая гулкая, как вокзал. Или лифт, клетка Фарадея, крадущая связь? А может, предательски разрядился телефон, оставив её в этой пустоте одну?
Пять минут – вечность. Набрала снова. И снова эта мучительная симфония гудков, и снова – безжалостный обрыв. В глазах предательски защипало, мир поплыл.
— Господи… ну почему? — прошептала Галина, стирая тыльной стороной ладони непрошеные слезы. — Неужели собственной матери нельзя позвонить, когда плохо? Неужели я для него… никто?
А в это время, в залитой холодным московским светом переговорной с панорамными окнами, Андрей Кузнецов, молодой, уверенный, покорял вершины. Его голос, четкий и убедительный, звучал как музыка для ушей топ-менеджеров крупного банка. Он представлял новый проект, свою гордость, свое будущее. Телефон лежал на столе экраном вниз, безмолвный и неважный в этот триумфальный момент. Лишь мельком Андрей заметил вспыхнувший экран, но сейчас важнее было другое – блистать, убеждать, побеждать. Материнский звонок подождет.
Телефон настойчиво мигнул, словно мотылёк, бьющийся в стекло. Андрей, повинуясь дурной привычке, машинально потянулся к нему, и имя «Мама», высветившееся на экране, отозвалось лёгкой оскоминой.
— Ну вот, опять, — промелькнуло в голове с раздражением. — Вечно её проблемы: то давление скачет, то соседи шумят, то продавщица в магазине нахамила. И всегда, как назло, в самый неподходящий момент.
Не удостоив мать даже мимолетным взглядом, он резко выключил звук и, стараясь вернуть ускользающее внимание, продолжил, словно ничего не произошло:
— Итак, наша разработка предполагает многоуровневую систему защиты от самых изощренных кибератак…
— Великолепная презентация, Андрей! — прозвучал голос главного представителя банка, когда последний слайд растаял на экране. — Действительно впечатляет. Но у нас остались некоторые технические вопросы касательно архитектуры системы. Не будете ли вы так любезны задержаться на полчаса-сорок, чтобы обсудить все детали?
— Конечно, буду рад ответить на все ваши вопросы, — улыбнулся Андрей, не подозревая о бушующей буре.
Галина же, тем временем, в отчаянии набирала номер уже в седьмой раз. Каждый сброшенный вызов, каждый томительный, безответный гудок, словно осколок льда, вонзался в самое сердце.
— Может быть, у него важное совещание? — шептала она, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение. — Или встреча с клиентами? Андрюша ведь такой ответственный, не может просто так игнорировать звонки…
Восьмой звонок. Девятый. Десятый. Одиннадцатый — в пустоту.
К шести вечера, когда рабочий день неумолимо подходил к концу, головная боль разрослась до нестерпимых размеров, пульсируя в висках, словно набат. Галина, собрав последние силы, дотянула до конца смены, кое-как убрала инвентарь в подсобку, переоделась в привычную одежду. В автобусе сидела с закрытыми глазами, едва различая очертания проплывающих за окном домов, считая каждую остановку до дома и безмолвно молясь лишь об одном — добраться.
Дома заварила обжигающе крепкий чай, попыталась проглотить кусок хлеба с колбасой, но в горле встал ком, тошнота сдавливала тисками. Обессиленно рухнула на диван, нашарила телефон. В Москве уже полвосьмого, Андрей должен был давно вырваться из офисного плена.
В который раз набираю номер. Измученные гудки тянулись, как предсмертные вздохи, пока не оборвались безжалостным сбросом. Слезы хлынули горячей лавой по щекам.
— Господи, ну что же это такое? — прошептала Галина в пустоту, эхом разнесшую ее отчаяние по квартире. — Неужели я для него – пустое место, что даже минутки не найдется для разговора?
А Андрей в это время, хохоча, сидел в дорогом ресторане неподалеку от офиса, в окружении коллег, празднуя триумф презентации. Стол ломился от деликатесов, в хрустальных бокалах играло искушающее вино, а воздух был пропитан ароматом успеха и предвкушением выгодного контракта с банком.
— Поднимем бокалы за нашего триумфатора, Андрея! — прогремел голос руководителя проекта. — Сегодня ты был великолепен! Уверен, банк не устоит перед нашим напором!
— Спасибо, коллеги, — улыбнулся Андрей, ощущая волну приятного тепла от искреннего признания. — Мы действительно создали нечто особенное, работая плечом к плечу. Такие проекты — это… настоящий прорыв, без всякого преувеличения. Горжусь тем, что был частью этого.
— Давай, Андрюха, жги! — раздался чей-то ликующий возглас, подхваченный остальными. — Видишь, не зря тебя из глубинки выдернули! Москва, брат, она дарит шансы, каких нигде не сыщешь. Мать еще тобой гордиться будет!
— Да, конечно, — Андрей невольно скривился. — Ну, вы же знаете наших матерей… Звонит вот, как раз вовремя. Не понимает, что я сейчас немного занят.
— Да уж, на презентациях и совещаниях телефон лучше отключать, — проворчал начальник отдела с недовольным видом. — Не в детском саду, должен понимать. Это жужжание только отвлекает.
Телефон в кармане пиджака продолжал настойчиво вибрировать, но в общем гуле ресторана, перезвоне бокалов, оживленных разговорах за соседними столиками и приглушенных звуках фоновой музыки, Андрей его попросту не замечал. Он был всецело поглощен обсуждением планов на грядущие месяцы, целиком растворившись в рабочей атмосфере.
Галина терзала телефон до половины десятого, пока не выдохлась. Семнадцать безнадежных попыток, вязкие, изматывающие гудки. Потом руки ослабели, телефон предательски выскользнул, и продолжать не было сил.
Она рухнула в постель, сжимая мобильный в ладони, и вязко шептала в темноту, словно в пустоту бездны:
— Андрюшенька… сыночек… ну, ответь хоть раз… мне так страшно одной… такая боль… такой никогда не было…
В половине четвертого ночи ее разбудила боль – дикая, разрывающая, нечеловеческая. Казалось, череп трещит по швам, распадается на осколки. Мир вокруг плясал и кружился в мутной карусели, левая рука безвольно висела, чужая и непослушная.
Негнущейся, одеревеневшей правой рукой она нашарила край кровати. Странная влага… Неужели жар? Может, и вправду подхватила какую-то заразу, вон их сколько сейчас бродит. И голова поэтому раскалывается. В скорой только посмеются над такими жалобами.
Звонить не станет, лучше попозже наберет Андрюше… Он у нее смышленый, программист, весь в цифре, в этом своем… Галина Михайловна тщетно силилась поймать ускользающее слово, оно билось, как подраненная птица, буквы рассыпались, язык заплетался, словно чужой и неповоротливый.
А Андрей, разметавшись на широкой кровати в своей скромной однушке в Мытищах, еще видел сны. Вчерашний день был щедр на комплименты: презентация прошла на ура, начальство благодарило, коллеги наперебой хвалили. Впереди маячила жирная премия и заманчивая перспектива повышения. Телефон безмолвно лежал на прикроватной тумбочке, словно выжидая. Андрей, нехотя, словно потревоженный зверь, потянулся к нему.
— Андрюшенька… — Голос матери прозвучал призрачно, словно сквозь толщу воды, каждый слог невнятным эхом отдавался в трубке. — Сыночек… Мне так плохо… Очень… Голова раскалывается… Рука будто чужая, совсем не слушается…
— Мам? — Андрей, словно потревоженный от тягучего сна, нехотя приподнялся на локте. Красные цифры на циферблате будильника злобно резали глаза. — Ты чего звонишь в такую рань? Без пятнадцати семь… У меня же выходной… И вообще, говори нормально, я ничего не понимаю.
— Андрюша, миленький… Мне очень, очень плохо… Боль в голове… Такая, какой никогда не было… Словно огнем жжет… Может, скорую вызвать? Но я боюсь… Вдруг это ерунда какая… А они меня в больницу заберут, а я работу потеряю…
— Мам, ну послушай… — Андрей с досадой потер глаза, чувствуя, как сон ускользает, словно утренний туман. — Если тебе и правда плохо, вызывай скорую, не думай о работе. Но я в Москве, за триста верст, чем я помогу? И потом, у меня сегодня совещание – итог вчерашней презентации, надо хоть пару часов поспать.
— Я понимаю, Андрюшенька… понимаю, дела у тебя важные… просто… боюсь я одна… Не мог бы ты…
Андрей раздраженно взглянул на часы. Каждая минута сна сейчас – на вес золота. А тут – материнские жалобы, вытягивающие драгоценные минуты из утренней тишины.
— Мам, сегодня на кону вся моя карьера, понимаешь? Внимательно слушай… — в голосе прорезались стальные нотки, сквозило нетерпение. — Мне просто необходимо выспаться. Если тебе плохо — не раздумывая вызывай скорую, забудь о работе и деньгах. Вечером обязательно позвоню, все узнаю. Договорились? Мам, ты слышишь?
— Хорошо, Андрюшенька… — голос матери съежился до хриплого шепота. — Спи, родной… не тревожься… я уж как-нибудь сама…
— Выздоравливай.
Андрей отбросил телефон на тумбочку и, мгновенно провалившись в сон, увидел в грезах калейдоскоп презентаций, контрактов, премий и радужных перспектив повышения.
Галина, словно хрупкая статуэтка, примостилась на краешке кровати, держа в руках безжизненный телефон. Тихие слезы катились по ее щекам, не отзываясь физической болью, а от разъедающего одиночества, от горького осознания приближающейся смерти и равнодушия единственного родного человека.
В предрассветной дымке, в половине восьмого, Галина предприняла слабую попытку подняться, но тело предательски обмякло, и она рухнула на пол. Ее бездыханное тело обнаружила встревоженная соседка, Лидия Ивановна, которую всполошили странные звуки. Открыв дверь своим запасным ключом, она ахнула от ужаса. Скорая, пробиваясь сквозь утренние пробки, прибыла лишь спустя мучительно долгие двадцать пять минут. Галину увезли в реанимацию Калиновской центральной больницы, где она боролась за каждый вздох.
В два часа дня сердце Галины замерло навсегда.
Андрей узнал о кончине матери лишь в половине седьмого вечера, когда хмельная радость от успешной сделки уже несколько часов бурлила в его крови. В том же ресторане, в окружении коллег, он праздновал триумф. Банк дал зеленый свет их проекту, многомиллионный контракт был назначен на понедельник. Атмосфера ликовала, строились амбициозные планы. И все поздравляли гордого виновника торжества, не подозревая, что в этот самый момент его мать покидала этот мир в одиночестве и забвении.
Звонок ворвался в комнату, когда Андрей, с сияющей улыбкой, подносил бокал к губам, готовясь провозгласить тост за свой триумф. Легкая тень недовольства скользнула по его лицу, но он, повинуясь настойчивому трезвону, неохотно отставил искрящееся шампанское.
— Андрей? — прозвучал в трубке чужой, сухой мужской голос.
— Да, это я. Кто это говорит?
— Вас беспокоят из Калиновской центральной районной больницы. Галина Михайловна Кузнецова вам… кем приходится?
Андрей едва не захлебнулся вином, словно ледяной осколок кольнул его изнутри. Мать в больнице? Дыхание перехватило. Он резко отвернулся от праздничного стола, ища опору в прохладном стекле окна.
— Что с ней? Когда ее к вам привезли? Это моя мама.
— Скончалась сегодня в четырнадцать часов. Вам необходимо приехать для оформления документов. Тело в городском морге, досуточное, так что патологоанатом исследует, это займет пару дней. Личные вещи заберете у нас со склада.
Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с оглушительным звоном рухнул на кафельный пол. Паутина трещин расползлась по экрану. Андрей выругался сквозь зубы, вспомнив, сколько отдал за этот гаджет – теперь опять тратиться… Обернувшиеся коллеги встревоженно разглядывали его.
— Андрей, что с тобой? Ты весь белый!
— Мать… – прошептал он, словно выдыхая жизнь. – Умерла.
Калиновск возникал впереди, словно мираж в густом тумане. Поезд неумолимо нес его навстречу неизвестности, а в голове пульсировала лишь одна мысль. В вагоне он отчаянно пытался дозвониться в больницу, выудить хоть какую-то весточку. Разбитый телефон бесполезно молчал, а просить чужой казалось кощунством – в полумраке вагона, убаюканные мерным стуком колес, соседи уже погрузились в объятия сна. Лишь проводница, сжалившись, на секунду протянула свой телефон. Но сухой, равнодушный голос из приемного покоя лишь отрезал: «Ждите утра, справок не даем».
В больнице, словно неприкаянный, он бился о неприступные стены. Потеряв счет времени, прямо с вокзала пришел, надеясь на чудо. Но у дверей стояли немые стражи – приемные часы давно канули в прошлое, а стол справок застыл в ожидании рассвета.
Наконец, словно измученный ангел, появился дежурный врач – молодой парень с потухшим взглядом. Голос его был ровным и бесцветным, словно затвердевший отпечаток боли, услышанной сотни раз:
— Ваша мать поступила к нам тем утром в критическом состоянии. Соседка обнаружила ее дома без сознания. Кровоизлияние было очень обширное… К сожалению, мы оказались бессильны.
— А… А она мучилась? — слова давались Андрею с трудом, словно выцарапывались изнутри. — И… почему не успели?
— Соседи говорят, несколько дней жаловалась на нестерпимую головную боль. Карты, разумеется, нет. Но со слов соседки… Она ведь у вас сердечница. А тут эти перепады погоды, скачки давления. В такие периоды у нас и кардиология, и неврология трещат по швам.
Словно ледяной кулак обрушился Андрею в солнечное сплетение, выбивая дыхание.
— Но она звонила мне! — выкрикнул он, голос сорвался. — Я… Я сказал ей вызвать скорую! Я только из Москвы, понимаете? Работа, мне ночью спать нужно!
Врач внимательно посмотрел на него, в глазах – тихий укор. Больше не сказал ни слова.
— Куда теперь? — пробормотал Андрей, не понимая, на кого изливает свою злость. На себя? На врача? На весь этот проклятый мир?
— Морг? Вон в том кирпичном склепе за главным корпусом. Там медицинское свидетельство на гербовое обменяете, а потом… похороны. Впрочем, сейчас морг на замке. Вы на время-то смотрели? Ступайте домой, а утром – к нам на склад, за вещами. Потом – туда.
Андрей застыл на миг, словно оглушенный, и поплелся домой пешком. В дом, где больше не звучал голос матери, моливший утром о помощи. А он… Он отмахнулся от нее, даже не дослушав, списав все на очередную… попытку заманить его обратно в Калиновск. Город детства, который он всей душой ненавидел.
— Прости, мам, — шептал он в пустоту. — Прости меня, дурака…
Но слова тонули в тишине. Слишком поздно. Слишком поздно говорить… и некому…
Похороны организовала соседка, Лидия Ивановна. Андрей, словно завороженный, плыл по течению, не в силах осмыслить происходящее. Она же, тихим голосом, поведала ему о последних днях матери.
— Галочка совсем измаялась, — проговорила Лидочка, комкая в руках цветастый платок. — Все шептала: «Лидочка, может, Андрюшеньке позвонить?» А я ей: «Звони, голубушка, конечно звони!» А она все боялась, глазами так виновато смотрит. Говорила, у него работа, дела важные, чтоб карьере не помешать…
— А в последний день?
— Ой, Андрюшенька, да что говорить… Личико совсем белое, словно восковое, вся серенькая стала. Я уж и скорую предлагала, а она отмахивалась. Говорила: «Вдруг пустяк какой, а к другим людям в этот час помощь нужнее». Такая уж она… была. Все о других пеклась, чтобы никого не огорчить, не отвлечь…
Андрей слушал, и словно ледяная игла пронзала его сердце. Это его мама… вечно боялась обременить.
Похоронили на третий день. Людей немного – человек двадцать. Соседи, сослуживцы, дальние родичи. Речи говорили тихие, хорошие, все вспоминали маму добрым словом. А Андрей стоял, окаменев у гроба, и одна мысль терзала его: «Какая же я последняя сволочь…»
— Галина Михайловна — золото, а не человек, — говорила Светлана из торгового центра. — Трудилась, как вол, не разгибаясь, и ни разу не пожаловалась. Все про сына щебетала: «Мой Андрей в Москве программистом, умница, образованный…»
— Копеечку ему каждый месяц откладывала, — подхватила другая. — Сама на себе крест ставила, а ему — святое дело. Говорила: «Пусть учится, пусть в люди выбьется, не век же мне полы драить…»
Каждое слово резало по живому. Мать гордилась им. Последнюю рубашку готова была отдать, лишь бы сыну помочь, пока он учился. А он и не догадывался, какой ценой ей эти… средства доставались.
После похорон он вернулся в осиротевшую материнскую квартиру. Двушка в обветшалой хрущевке — тесная, неуютная, словно в ней поселилась сама тоска. Мебель, пережившая советскую эпоху, стены, израненные трещинами, скрипучий пол, словно жалующийся на свою участь. И посреди этой убогости — его фотографии. Всюду. На тумбочке, на стене, прикрепленные магнитом к холодильнику. Андрей — школьник, студент, выпускник, молодой специалист…
На кухне взгляд упал на тетрадь с расходами. Он открыл ее и обомлел от увиденного. Листал, читал, вглядывался в записи, сделанные крупным, старательным почерком. Мама ведь всего-то вечернюю школу окончила, сама, бывало, шутила, что на большее ума не хватило. Расписаться умеет — и слава богу.
Дальше в тетради чернели записи, от которых подступала тошнота:
«Мясо – только по воскресеньям, как великий праздник. Фрукты – забыть, роскошь не для нас. Лекарства – выбивать по дешевке, словно милостыню просить. Ноги – вот мой автобус».
А в самом конце, на вырванном листке, дрожащей рукой начертано: «Копилка для Андрюшки». И далее, по месяцам, безжалостная бухгалтерия материнской любви:
«Январь – 2000 рублей (стёрла подошвы, ходила пешком до одури). Февраль – 3500 рублей (отказалась от лекарства, пусть болит). Март – 10000 рублей (жила на одних макаронах, как каторжник)…»
Итого за год – почти сто тысяч, выстраданных, выплаканных рублей. Все ушло в черную землю – гроб, кладбище, могильная плита, поминки для сердобольных соседей. Он бы так и не узнал, если бы не их шепот за спиной.
Нашел он эту «копилку» – обычная трехлитровая банка, неумело обклеенная выцветшей цветной бумагой. А на крышке, приклеенная скотчем, записка: «Андрюшеньке на будущее. От любящей, самой любящей мамочки».
Он рухнул на кровать, и рыдания вырвались наружу – жалкие, истеричные, как у мальчишки. Мать голодала, урезала себя во всем, чтобы скопить для него жалкие гроши! Отказывала себе в лекарствах, чтобы ему осталось хоть что-то! А он, ослепленный собственной жадностью, спускал эти деньги на пустяки и еще смел возмущаться, что их мало.
Затем, словно в бреду, выхватил ее телефон, возвращенный из больницы. Взгляд лихорадочно пробежал по списку последних вызовов:
«15 октября, 18:37 – Андрюша мобильный».
«15 октября, 18:42 – Андрюша мобильный».
«15 октября, 18:48 – Андрюша мобильный».
«15 октября, 21:23 – Андрюша мобильный».
Все без ответа, оборванные его безразличием…
Семнадцать звонков за один день. Семнадцать отчаянных попыток его любящей, деликатной матери достучаться, попросить о помощи. А он, ослепленный эгоизмом, сбрасывал, потому что… всегда находилось что-то "важнее".
И последний, как приговор: «16 октября, 06:27 – Андрюша мобильный, 4 мин 12 сек».
Те самые четыре минуты и двенадцать секунд, когда она, измученная, слабая, умоляла его просто побыть рядом, услышать ее голос. А он, захлопнув дверь в свою черствую душу, пробурчал: «Мне спать надо».
Андрей стиснул телефон в руке, и ледяная волна ужаса окатила его: он убил мать. Не клинком, не пулей, а равнодушием, словно выточенным из камня, чёрствостью, проросшей в сердце, как сорняк, эгоизмом, застилавшим глаза. И теперь, когда пелена спала, он осознал, что мост разрушен. Покаяние запоздало. Не к кому обратиться за прощением. Слова любви, застрявшие в горле, так и не стали реальностью.
Вернувшись в суетливую Москву, Андрей попытался вдохнуть жизнь в привычный ритм. Работа, проекты, бег по кругу встреч — всё по отработанной схеме. Но былого огня не было и в помине. Всё делалось машинально, без искры, без души. Коллеги, встревоженные его внезапной апатией, перешептывались: "Словно солнце в нём погасло".
Спустя пару томительных месяцев один из них, не выдержав его угрюмого молчания, подсел к нему с дружеским наставлением:
— Андрей, да ты совсем зачах! Тебе нужна… муза, понимаешь? Та, что вдохнёт в тебя жизнь. Хватит хоронить себя в коде. Зарегистрируйся в каком-нибудь приложении, пообщайся с девушками. Развейся!
Лена ворвалась в его жизнь внезапно, словно яркая вспышка. Ослепительная красота, безупречный вкус — идеальный маникюр, изящный педикюр, дорогая сумка, словно сошедшая с обложки глянцевого журнала. На первом свидании в фешенебельном ресторане на Арбате она произвела неизгладимое впечатление.
— Знаешь, Андрей, — проговорила Лена, с грацией отрезая кусочек салатного листа, — я коуч по личностному росту. Помогаю людям раскрыть свой потенциал, изменить жизнь к лучшему. Меня привлекают мужчины с амбициями, понимаешь? Не обязательно купающиеся в золоте, но с чёткими планами на будущее. Ты программист — это очень перспективно,сейчас на гребне волны.
— Да, грех жаловаться, — кивнул Андрей, отхлебывая вино. — Квартиру вот купил, на машину засматриваюсь. Но знаешь… после мамы все как-то по-другому видится. Как пелена с глаз упала.
— Ох, Андрей… мои соболезнования, — прошептала Лена, касаясь его руки. — Когда это случилось? Она долго мучилась?
— Три месяца назад… Внезапно, как удар молнии. Не успел даже попрощаться толком. Понимаешь, тогда презентация эта дурацкая… Я тут, как идиот, графики вдалбливал, а она… там… угасала.
— Андрей, милый, — в голосе Лены зазвучала искренняя теплота, — не терзай себя. Никто не властен над судьбой. Важно лишь то, что ты всегда был рядом, помогал, заботился. Это и есть настоящая любовь.
Андрей хотел возразить, сказать, что скорее мать его поддерживала всю жизнь… Но Лена уже порхала дальше, рассказывала о силе позитивных установок, о необходимости двигаться вперед.
С тех пор они стали неразлучны. Лена умела очаровывать — умная, легкая, всегда на позитиве. Никаких жалоб, никакой хандры. Рядом с ней Андрей чувствовал себя настоящим победителем, человеком, которому все по плечу.
Три месяца спустя она приехала к нему в Мытищи с огромными чемоданами, доверху набитыми косметикой, одеждой и обувью. Казалось, она заняла половину квартиры.
— Послушай, Андрюш, — как-то заметила она за ужином, небрежно крутя бокал, — квартира у тебя, конечно, уютная… Но для серьезных отношений… тесновато как-то, да и район… Ну, ты же понимаешь… не Москва. Может, присмотрим что-нибудь поближе к центру, попросторнее?
— А что с этой квартирой не так? — удивился Андрей. — Мне нравится, до станции рукой подать, полчаса — и ты в Москве. И ипотека еще не выплачена…
— Андрюша, ну ты же умный мальчик, — Лена одарила его мягкой улыбкой. — Адрес — это наш имидж. Представь, мои клиенты узнают, что успешный коуч живет в области! Это же совсем не тот уровень. Статус нужно поддерживать, иначе никто не будет воспринимать всерьез.
— Но мне-то все равно где жить…
— Андрей, милый, — Лена провела рукой по его ладони, словно дирижер по струнам, — ты же не вечный странник, перекати-поле? Неужели не мечтаешь о большем, чем просто быть наемным работником? Планы, амбиции? Свою империю построить, бизнес взрастить до небес? Тогда, поверь, адрес – это твоя визитная карточка, репутационный якорь.
Логика звенела сталью, а взгляд Лены… это была мольба, замешанная на надежде. Андрей сдался. Квартира нашлась быстро: двушка у «Чистых прудов» – сердце столицы, евроремонт, и стены, словно стеклянные, растворяющиеся в панораме города. Двести тысяч в месяц, как вздох дракона, опаляющий карман. Свою скромную обитель пришлось сдать, но брешь в бюджете все равно зияла. Кредит…
— Видишь, как здорово! — Лена порхала по комнатам, словно колибри в тропическом саду. — Здесь можно переговоры вести, клиентов принимать, тренинги проводить. Это инвестиция в наше общее будущее, Андрюша! Ты же хочешь, чтобы у нас все было красиво?
Вскоре их гнездышко стали посещать Ленины подруги – холеные, словно фарфоровые куклы, с идеальным макияжем, ровесницы Лены. Кухня наполнялась ароматом дорогого вина и щебетом голосов, обсуждающих достоинства и недостатки их благоверных.
— Девчонки, представляете, что мне Сережа на день рождения отчебучил? — щебетала одна, не скрывая триумфа. — Путевку на Мальдивы! Две недели неги, пять звезд роскоши, "все включено". Говорит, женщина, как драгоценный камень, должна сверкать в достойной оправе.
— Абсолютно согласна! — вторила ей другая, кокетливо поправляя локон. — Мой Олег свято верит: хочешь видеть рядом королеву – удобряй почву. Не могу же я, в конце концов, одеваться в тряпье с распродажи и портить ноготки в какой-нибудь забегаловке. Москва – это же подиум, здесь встречают по обложке.
Лена, словно опытный стратег, слушала подруг, бросая на Андрея взгляды, полные глубокого смысла. Как только за гостьями закрывалась дверь, она немедленно переходила в наступление:
— Андрюша, ну ты видишь, как живут нормальные люди? Мужчина должен понимать: женщина – это не просто жена, это инвестиция в его собственный статус. Чем ярче сияет женщина, тем больше уважения льется на мужчину. Мне вот, например, срочно необходимо обновить весенний гардероб. Ни одного приличного платья, хоть волком вой…
— Лен, но ведь ты сама неплохо зарабатываешь. Тренинги твои, консультации…
— Андрей, — в голосе прорезался лед, — ты намекаешь, что я должна наряды оплачивать из собственного кармана? А твои деньги на что? Или мы уже не семья?
— Семья, конечно, семья, — заторопился Андрей. — Просто сейчас туго с деньгами. Кредиты душат, аренда давит… Ипотека еще висит неподъемным грузом.
— Знаешь, что, — Лена вскочила с места, словно ужаленная, — может, нам стоит пересмотреть наши отношения? Если ты не готов вкладываться в нашу общую жизнь, то я просто теряю время. Ах да, можно же продать эту… твою квартиру в этом… как его… Калиновске?
Андрей молча кивал, чувствуя, как стремительно погружается в пучину долгов. Остаться одному – вот чего он боялся больше всего. После смерти матери Андрей панически страшился тишины пустой квартиры. С Леной он ощущал себя нужным. Да и любил он ее, как ему казалось, всем сердцем.
— Лен, ну что ты так говоришь? Конечно, готов. Но… может, все-таки попробуем немного умерить аппетиты?
— Мы что, по миру пойдем? У тебя же отличная работа! Просто нужно расставить приоритеты. Что важнее – бездушные цифры на банковском счете или наши счастливые отношения?
Спустя полгода Андрей с горечью осознал, что их жизнь превратилась в безудержную гонку за роскошью, которую он не мог себе позволить. Лена, словно бабочка, порхала в поисках "идеальных клиентов" и "грандиозных проектов", в основном пропадая в салонах красоты, щеголяя в дорогих кафе с подругами и пополняя свой гардероб новыми нарядами.
— Лен, может, все-таки подумаешь о постоянной работе? – с робкой надеждой предложил он. – Хотя бы на время, пока я не добьюсь повышения…
— Ты что такое говоришь?! – вскипела Лена. – Какая работа? Сидеть в офисе за копейки? Чтобы приползать домой без сил, и наши отношения зачахли? Я же не…
Она презрительно скривилась.
— …какая-нибудь уборщица! У меня есть образование, амбиции!
Слово «уборщица» презрительным кнутом хлестнуло Андрея по оголенному сердцу. Мать… Она была уборщицей. И стоила десятка этих холеных, «образованных» кукол.
— Лена, любая честная работа чище, чем паразитировать на чужой доброте…
— Ах, вот оно что?! — в глазах Лены полыхнул гневный огонь. — Значит, я, по-твоему, сижу у тебя на шее? Прекрасно! А кто создает уют в этом доме, превращая его в крепость? Кто следит за собой, чтобы ты мог с гордостью демонстрировать меня своим коллегам? Кто, в конце концов, холит и лелеет твою раздувшуюся самооценку?
Ссора клокотала, как раскаленный котел, до самой ночи. Андрей, с привычной покорностью, первым пошел на примирение. А Лена «великодушно» простила, будто одолжение сделала. Она, словно опытный хирург, знала все его нервные узлы, все болевые точки, умело надавливая на них, чтобы мужчина тонул в чувстве вины. Московская школа жизни – циничная, расчетливая, безжалостная. Что и говорить.
— Ты сын уборщицы, ворона, залетевшая не в мой сад! — скривилась Лена, словно от зубной боли, во время очередной перепалки. — Сама дура, повелась на твою видимость перспективности.
— Я на скрипке перед тобой не плясал, иллюзий не строил! — огрызнулся Андрей, чувствуя, как закипает внутри. — За чужие влажные фантазии отвечать не подписывался.
— Ах, теперь я виновата, конечно! — взвизгнула Лена, закатывая глаза. — Москва слезам не верит, сопли подбери!
Последней искрой в тлеющем костре стала болезнь. Андрей слег с простудой, озноб пробирал до костей, градусник зашкаливал за сорок. А у Лены как назло – день рождения у закадычной подруги.
— Лен, может, останешься? — прохрипел он, едва ворочая языком. — Совсем худо мне, хотелось бы, чтобы ты рядом посидела…
— Андрюшенька, золотой, — пропела она, колдуя над макияжем перед зеркалом, — я же не сиделка. Что я могу? Сам как-нибудь. Ты детина взрослый, не маленький. А у Катюхи юбилей, никак не могу пропустить.
И упорхнула, оставив Андрея наедине с лихорадкой и едкими мыслями. Мать, та бы ни за что не оставила. Присела бы у кровати, чай с малиной заварила, лоб платком обтерла. А эта… даже градусник не соизволила подать.
Когда Лена вернулась далеко за полночь, в прихожей еще звучал бархатистый мужской голос:
— Пока, красавица. Спасибо за дивный вечер.
— И тебе, Дима. Обязательно завтра созвонимся?
— Непременно. Номер у тебя есть.
Андрей притворился спящим, но сон бессовестно бежал прочь. Лежал, словно пронзенный тысячей игл, и думал: год назад ушла мать, любившая его без остатка, просто за то, что он есть. А теперь делит кров с… девицей, в чьих глазах он видит лишь ходячий кошелек.
Утром, когда лихорадка отступила, он украдкой взял Ленин телефон. Она безмятежно спала, наполняя спальню терпкими алкогольными парами. Экран ожил под его пальцами. Приложение для свиданий на месте. Странно, а клялась, что удалила.
Переписка с Димой, разворачивающаяся на все той же площадке онлайн-знакомств, не оставляла места для сомнений – у Лены был серьезный роман, и, судя по всему, давний.
— Лена, нам нужно поговорить, — произнес Андрей, как только она открыла глаза.
— О чем, любимый? — промурлыкала она, сладко потягиваясь.
— О Диме. Кто он для тебя? Что между вами происходит?
Мгновенно вся сладость испарилась с ее лица, сменившись ледяной расчетливостью.
— Ах, вот как? В моем телефоне рылся? Как низко, Андрей. Как мелочно.
— Я увидел случайно. У тебя с ним роман?
— А если да? — вызывающе вскинула подбородок она. — Что ты можешь мне предложить взамен? Даже на приличный отпуск за границу не способен раскошелиться! А Дима знает, что значит быть мужчиной и обеспечивать свою женщину.
— Значит, все это время… ты… играла на два фронта? Ты к этому… Диме ночевать ездила, прикрываясь подругой?
— Все это время я пыталась слепить из тебя что-то стоящее. Вдохнуть в тебя дух мужчины, а не офисного планктона. Но ты так и остался программистом с мелкой, трусливой душонкой. Вечно жалуешься на свою маменьку-уборщицу…
— Не смей о ней так! — Андрей взметнулся вихрем гнева.
— А что, правда режет слух? — процедила Лена, змеиным взглядом скользнув по нему. — Ты — сын уборщицы. Клеймо, от которого не отмыться, хоть обвешайся дорогими тряпками.
Андрей, словно оглушенный, молча натянул рубашку. Тошнота подкатила к горлу, отравляя каждый вдох, а Лена, торжествуя, взирала на его мучения.
— Куда это ты намылился? — с притворным удивлением спросила она.
— На работу. А ты, Лена, собирай манатки. К вечеру чтобы духу твоего здесь не было.
— Что?! — взвизгнула она, вскакивая с дивана. — Ты что несешь? Это же наша общая квартира! Куда я пойду? Дима же думает, что я – трофей из высшего общества…
— Ошибаешься. Квартира арендованная. Договор на мое имя, я и плачу. Ты здесь просто гость, временно пригретый.
— Хорошо, — ледяная улыбка тронула ее губы, — уйду. Но не с пустыми руками. Раскошеливайся! Заплати за страдания…
— Какую еще компенсацию?
— Сто пятьдесят тысяч. За моральный ущерб, за бездарно потраченное время, за то, что вынуждена была терпеть твое скучное нытье и неспособность обеспечить женщине достойную жизнь.
— Размечталась!
— Значит, платить не намерен? — взвилась она, словно потревоженная гадюка, вскочив с шелковых простыней. — Хорошо, запомни лишь одно: подарков назад не жди. Впрочем… что там за дары… Дешевка, под стать тебе самому!
В этой роскошной квартире, словно вымощенной золотом его надежд, Андрей оставался до конца месяца — раз уж заплачено. Залог, на который он так уповал, растаял, словно дым. Лена успела оставить на паркете шрамы от своих шпилек, словно хищница, метящая территорию, да и вообще, по мелочи, нанести урон идеальному ремонту. Возможно, это были лишь придирки, попытка выжать из него последние капли, но Андрей не разбирался в хитросплетениях женской мести.
В Мытищах его скромную обитель арендаторы за время его отсутствия превратили в настоящий свинарник. После гневного звонка Андрея выгребли все, словно саранча, оставив лишь голые стены и пустоту. Он стоял посреди этого хаоса, словно изгнанник, и гадал, где теперь обретет приют.
Отправился в хозяйственный за раскладушкой, мечтая о хоть каком-то подобии сна. Но кредитка на кассе предательски запищала, отказываясь подчиняться. Андрей судорожно полез в банковское приложение, и ледяной ужас сковал его сердце. Счет заблокирован — превышен лимит.
И это оказалось лишь предвестием грядущей катастрофы, лишь верхушкой айсберга, готового поглотить его в пучине отчаяния. Лена выгребла подчистую все его счета, словно безжалостный грабитель, даже те, что лежали про запас, как последняя надежда. Полмиллиона долгов, возникших из ниоткуда, словно злой рок. И абсолютный ноль на счетах, ни гроша, чтобы добраться до работы.
После стольких сокрушительных ударов работать стало невыносимо. Андрей совершал ошибку за ошибкой, словно марионетка, потерявшая нити управления, срывал дедлайны, цеплялся к коллегам по пустякам, словно ища виноватых в собственном падении. Все чаще в голове звучали слова матери, словно эхо из прошлого: важны не деньги и карьера, а люди, которые любят тебя без остатка, без условий.
Но он отчаянно пытался взять себя в руки, словно тонущий, хватающийся за соломинку. Безуспешно… Андрей работал над важным проектом для крупного клиента, словно над спасательным кругом, но голова совсем не соображала, словно пропиталась ядом разочарования.
В порыве самонадеянности, не согласовав свои действия с руководством, он своевольно вторгся в код системы, полагая, что одним махом улучшит ее работу. Но не учел хрупкости связей, не предвидел, как его вмешательство отразится на других модулях. Карточный домик, строившийся годами, рухнул в одночасье, оставив клиентов в недоумении и парализовав их бизнес на долгие часы. Цена опрометчивости — более пятнадцати миллионов убытков.
Его вызвали на ковер незамедлительно. В кабинете директора царила атмосфера свинцовой тяжести. Виктор Семенович, мужчина в расцвете сил, чей взгляд проникал сквозь маски, встретил его хмурым молчанием.
— Садись, Андрей Александрович, — произнес он, не поднимая глаз от бумаг, словно утопая в море цифр и отчетов. — Думаю, ты прекрасно понимаешь причину моего приглашения.
— Да, Виктор Семенович. Осознаю масштаб бедствия. Готов возместить ущерб, работать сверхурочно, безвозмездно, сколько потребуется…
— Стоп, — Платонов наконец оторвался от документов, и его взгляд, словно луч прожектора, высветил растерянность на лице Андрея. — Пятнадцать миллионов ты не выплатишь, даже если посвятишь нам всю свою жизнь. И дело не только в деньгах.
— Я понимаю, что допустил серьезную ошибку…
— Ошибку? — Платонов откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Знаешь, Андрей Александрович, я тридцать лет в этой сфере. Видел всякое: гениев и посредственностей, честных трудяг и отъявленных мошенников. Но ты… ты поистине уникальный экземпляр.
Андрей молчал, гадая, к чему клонит начальник. Обычно он не удостаивал вниманием таких мелких сошек.
— Три года назад, когда мы рассматривали твою кандидатуру, я внимательно изучил твою биографию. Знал, что рос без отца, что мать-одиночка растила тебя в стесненных обстоятельствах. Я думал, это воспитало в тебе понимание ценности труда, ответственность. Видимо, я ошибся в тебе.
— Виктор Семенович, я не понимаю…
— За время твоей работы я не раз слышал, как ты отзывался о собственной матери. Помню, как-то в курилке Михайлов рассказывал, что каждые выходные возит маме продукты и лекарства. Ты тогда смеялся, бросая презрительные фразы о «стариках, которым нечем заняться».
Андрея обожгло волной стыда, кровь прилила к лицу.
— Знаешь, Андрей Александрович, — голос Платонова вдруг смягчился, словно течение реки, — моя мать тоже полы мыла. В военном госпитале, после бомбежек, кровь оттирала, палаты чистила. И я горжусь каждым днем ее труда. Потому что благодаря ей я получил образование, стал тем, кто есть. А ты… ты своей матери стыдился. Женщины, что тебе жизнь дала.
— Я… не стыдился…
— Что, хлебнул московской жизни, опьянел от успехов? — в глазах начальника полыхнул гнев, словно зарница. — Ну вот, считай, я тебя с небес на землю сбросил. Здесь ты больше не работаешь. Пропуск сдай и вон.
Андрей сидел, сломленный, и чувствовал, как стыд прожигает его насквозь, словно раскаленное клеймо.
— Виктор Семенович, прошу вас, дайте шанс…
— Поздно, — директор поднялся и подошел к окну, за которым мерцал огнями город. — И знаешь что? Может, это не наказание, а спасение. Шанс, наконец, понять, что в жизни — золото, а что — шелуха.
Андрей вылетел из офиса, словно оглушенный ударом грома. Не слышал окликов коллег, не видел сочувствующих взглядов. Два года в этой компании… Карьера, перспективы – все рухнуло в одночасье. Кем он теперь станет? Куда его возьмут с таким "волчьим билетом"?
А ипотека… Ледяная рука ужаса сдавила сердце. Он даже платеж в этом месяце не потянет. Шел, как во сне, спотыкаясь, пока не задел плечом курьера с огромным термокоробом за спиной. Рассеянно извинился и вдруг подумал: "А что я теряю?"
Устроился курьером. Короткое обучение, желтая куртка, тяжелая сумка за спиной. Вышел на смену и довольно быстро освоился. Нашел старенький велосипед, потом взял самокат в аренду. Ипотеку в том месяце заплатил в последний день, с замиранием сердца. А потом… стало легче.
Вечерами не сидел в пустой квартире, обгладывая кости пустых мыслей. Оказалось, в бешеном ритме доставки, под гул машин и крики прохожих, думается яснее. Впервые за долгие годы у него появилось время… взглянуть на себя со стороны. Увидеть, что он натворил… что сделал с жизнью самого дорогого человека. И понял: еще можно вернуться… в Калиновск… в маленькую квартиру, где мама слабеющей рукой тянется к телефону, чтобы услышать его голос.
Но он знал: это не поможет. Мать положила на алтарь всю свою жизнь, чтобы у сына было это. Москва, успех, квартира, не затерянная в сонном Калиновске. И теперь ему до оскомины стыдно признаться себе, что все это – пустая шелуха.
И самое жуткое – он ощущал, как каждый удар судьбы пронзает его насквозь заслуженно. Это была справедливая, выстраданная расплата за черствость, за эгоизм, за презрительное неблагодарность.
Коллеги-курьеры оказались откровением. Простые, распахнутые души, без налета фальши и спеси. Никто не строил из себя небожителя, не кичился зарплатой, не давил тех, кто зарабатывал меньше. Просто выходили на линию, поддерживали друг друга, делились наболевшим.
— Андрюха, — как-то сказал Михалыч, курьер с лицом, изборожденным ветрами пятидесяти лет и озаренным добротой, — ты парень – загадка. С образованием, языками, культурой. И вдруг – с нами, простыми смертными. Что стряслось в твоей жизни?
— Прозрение, Михалыч, — ответил Андрей, перехватывая лямку сумки. – Сбросил пелену с глаз. Думал, главное – цифры в ведомости и ступенька в иерархии. А суть-то не в этом, а в том, что ты за человек.
— Золотые слова, сынок, — кивнул Михалыч, прищуриваясь. — Я всю жизнь вкалывал, шоферил, грузил, охранял, теперь вот курьером бегаю. Дворцов не нажил. Зато совесть – как горный ручей, спится – как убитому. И дома любят не за кошелек, а за то, что я есть. А что у богатеев? Тоска кромешная внутри.
Андрей стал замечать то, на что раньше не удостаивал и взгляда. Уборщиц, растворяющихся в утренней дымке офисов, дворников, сгребающих листья в кучи золота, продавцов, кассиров, утопающих в монотонности будней. Всех тех, кого он раньше не считал за людей. Они были для него лишь деталью безликого пейзажа. Теперь он здоровался, благодарил, порой останавливался перекинуться парой слов. И видел, как лица их светлели от обычной человеческой теплоты, от простого внимания.
Однажды судьба занесла меня с заказом в здание, где когда-то сам коротал дни за монитором. В лифте столкнулся нос к носу с Сергеем, бывшим коллегой.
— Андрей?! — он словно не верил своим глазам. — Ты ли это? И что ты тут делаешь? Да еще и в этом… обмундировании?
Желтая куртка курьерской службы кричала о моей новой профессии, а огромная сумка довершала картину.
— Работаю, — ответил я спокойно, без тени смущения.
— Курьером?! — Сергей был в шоке. — Но ты же программист! У тебя опыт, знания…
— Все при мне, — усмехнулся я. — Просто сейчас мои приоритеты немного сместились.
— Андрей, да что с тобой? — Сергей сокрушенно покачал головой. — Это же путь в никуда! Ты мог бы в десять раз больше зарабатывать…
— Мог бы, — согласился я, — не в десять, конечно, но раза в три точно. Только вот не хочу. Сейчас я сплю спокойно, знаешь ли. А это, поверь, дороже любых денег.
Сергей посмотрел на меня с нескрываемым сочувствием, как на умалишенного, и поспешно вышел на своем этаже. Наверняка уже в отделе, со смехом, пересказывал коллегам душераздирающую историю о том, как безжалостная Москва перемалывает людей в серую пыль. Он был твердо уверен, что с ним-то уж точно такого никогда не произойдет.
А Андрей, рассекая городские артерии на своем верном фургоне, все развозил заказы и думал о метаморфозе, произошедшей с ним. Прежде его терзали очереди, раздражали пробки, выводили из себя медлительные прохожие. Теперь в нем поселилось терпение. Он уступал место в переполненном транспорте, безропотно помогал нести неподъемные сумки. Злость, словно испарилась под лучами нового мироощущения, уступив место пониманию.
Вечерами он погружался в мир книг, но не технических трактатов, а художественной литературы. Открыл для себя русскую классику, ту, что когда-то, в школьные годы, пролистывал бездумно, ради оценки. Теперь же строки Достоевского, Толстого, Чехова оживали, обретая глубокий смысл. Он видел в их героях отражение самого себя, людей, совершающих роковые ошибки и мучительно ищущих путь к искуплению.
Каждый месяц, словно паломник, Андрей отправлялся в Калиновск, к дорогой сердцу могиле матери. Там, где стояла изящная оградка и высился строгий памятник, он проводил долгие часы, ведя безмолвные беседы с ней, делясь новостями своей преображенной жизни.
— Знаешь, мам, — шептал он, заботливо поправляя поникшие лепестки хризантем, — теперь я понимаю, что ты чувствовала. Тяжесть работы за гроши, унижение, которое ты сносила без единой жалобы. Наверное, тебе было больно, когда собственный сын стыдился тебя и твоего труда. Прости меня, мама. Прости за то чудовище, которым я был.
Со временем острая боль притуплялась. Она не исчезала бесследно — вина останется с ним навсегда, — но перестала быть разрушительной, превратившись в очищающий огонь. Каждый день она напоминала: будь лучше. Цени людей, которые рядом. Помогай тем, кто нуждается в поддержке.
И он старался. Покупал горячую еду бездомным возле метро. Бережно переводил через дорогу пожилых людей с тяжелыми сумками. Не ради самовосхваления, не для успокоения собственной совести, а просто потому, что считал это правильным.
Однажды, доставляя заказ в больницу, он заметил в коридоре плачущую женщину лет шестидесяти. Она сидела на жесткой скамейке, безутешно рыдая, сжимая в руках какие-то медицинские заключения.
— Что случилось? — Андрей подошел к женщине, обеспокоенный ее видом.
— Да так, сынок, — она вытерла слезы, дрожащим голосом произнесла: — Мужа лечат, операция на сердце нужна, да срочная. Обследования всякие, а у нас в городе все платно. Держать долго не станут, мы же иногородние. А денег таких нет… Говорят, можно бесплатно, но очередь на полгода. Он столько не протянет…
— Сколько стоит обследование?
— Двести тысяч… Для нас это космос. Мы пенсионеры, живем на тридцать тысяч вдвоем…
Андрей достал телефон, открыл банковское приложение. На счету двести двадцать тысяч — все, что скопил за год изнурительной работы. Жил впроголодь, экономил на всем. Повернулся, направился к банкомату. Снял почти все деньги. Вернулся и протянул пачку купюр женщине.
— Сынок, что ты?! — она вскочила, всплеснув руками. — Откуда у тебя такие деньги? Двести тысяч!
— Заработал. Берите, у меня самого мама сердечница… была. Не переживайте, не последние отдаю.
— Но почему? — слезы вновь хлынули из глаз, она сжала купюры в кулаке. — Мы же чужие люди! За что такая доброта?
Андрей посмотрел на нее и словно увидел свою мать. Та же усталость в глазах, та же беспомощность, та же готовность на все ради близкого человека.
— Потому что когда-то одной женщине никто не помог, — тихо произнес он. — И она умерла. Пусть хоть вашему мужу… помогут вовремя.
— Подожди, скажи хоть, как тебя зовут? — крикнула она вслед, — сынок, постой!
— Андрей, — ответил он негромко. — Простите, у меня следующий заказ, надо бежать.
И он ушел, не дожидаясь благодарностей. А женщина осталась стоять и плакать, но теперь это были слезы радости и благодарности, обжигающие щеки.