Елена остановила машину у знакомого забора и выключила двигатель. Тишина накрыла её, словно старое одеяло — знакомая, успокаивающая, но слегка пропахшая прошлым. Через открытое окно ворвался запах сирени и свежескошенной травы, такой пронзительно родной, что сердце сжалось от неожиданной боли.
Сорок семь лет, а она всё ещё чувствовала себя девочкой, когда возвращалась сюда.
Дом выглядел меньше, чем в её воспоминаниях. Голубая краска на ставнях облупилась, в палисаднике буйствовали одуванчики там, где раньше мама высаживала ровные ряды астр. Но яблоня во дворе стояла всё та же — могучая, раскидистая, усыпанная белыми цветами. Под ней всё ещё стояла скамейка, которую папа сколотил своими руками, когда Лене было восемь.
Ключ поворачивался в замке туго, со знакомым скрипом. Елена толкнула дверь и замерла на пороге. Запах дома обрушился на неё волной — смесь старого дерева, маминых духов "Красная Москва", которые она всё ещё чувствовала спустя три года после похорон, и чего-то неуловимо тёплого, что можно было назвать просто "детством".
В прихожей на вешалке всё ещё висело папино пальто. Мама так и не решилась его убрать. Елена провела по ткани рукой — шерсть была мягкой, но пропахшей нафталином. В кармане зашуршала бумага. Елена достала сложенный вчетверо листок — список покупок маминым аккуратным почерком: "Хлеб, молоко, лекарство для папы, позвонить Леночке".
Слёзы подступили неожиданно, горячие и солёные. Мама всегда собиралась ей позвонить, но так и не успела в тот последний день.
Елена прошла в кухню. Здесь время словно остановилось. На столе стояла та же клетчатая скатерть, которую мама стелила по праздникам. В углу гудел старый холодильник "Бирюса" — верный спутник их семьи уже тридцать лет. На подоконнике цеплялись за жизнь мамины фиалки, листья у них пожелтели, но корни ещё держались в пересохшей земле.
"Надо же их полить", — подумала Елена и почему-то улыбнулась. Это было бы так по-маминому — сначала позаботиться о цветах.
Она наполнила лейку и бережно оросила каждый горшочек. Вода впиталась в землю с жадным чмоканьем. Одна фиалка — фиолетовая, мамина любимица — вдруг показалась ей живее остальных. Возможно, она ещё поправится.
Елена открыла шкафчик под мойкой, где мама всегда хранила хозяйственные мелочи. Там, за банкой с содой и пачкой соли, стояла небольшая коробочка, которую она никогда раньше не видела. Любопытство взяло верх.
Внутри лежали письма, перевязанные голубой лентой. Конверты пожелтели от времени, а на них красивым мужским почерком был выведен адрес: "Ольге Петровне Соколовой". Это была мамина девичья фамилия.
Сердце забилось быстрее. Елена развязала ленту дрожащими пальцами и осторожно извлекла первое письмо. Бумага была тонкой, почти прозрачной.
"Моя дорогая Оленька, — читала она, — не знаю, найдёшь ли ты в себе силы меня простить. Но я должен тебе написать. Я думаю о тебе каждый день..."
Подпись поразила её как удар молнии: "Твой Алексей".
Алексей... Елена помнила это имя. Мама иногда произносила его во сне, особенно в последние месяцы. Но когда Елена спрашивала, мама только качала головой и говорила: "Это было очень давно, доченька. Неважно".
Оказалось, очень важно.
Следующее письмо было датировано через месяц после первого: "Оля, я узнал, что ты выходишь замуж. Наверное, так лучше. Он сможет дать тебе то, чего не смог дать я. Но знай — моё сердце навсегда останется твоим".
Елена опустилась на стул. Мама... У мамы была первая любовь. И она, видимо, продолжалась всю жизнь, тайно, в этих письмах, спрятанных под кухонной мойкой.
Третье письмо заставило её задохнуться: "Я видел тебя сегодня на рынке с маленькой дочкой. Она удивительно красивая, совсем как ты в детстве. Ты была так счастлива... Я рад за тебя, мой дорогой человек. Рад и завидую одновременно".
"Маленькая дочка" — это была она, Елена. Значит, этот Алексей жил где-то рядом, видел их, но мама никогда не говорила.
Последнее письмо было написано всего пять лет назад: "Оленька, мне семьдесят восемь. Врачи говорят, что времени осталось немного. Я так и не женился — не смог. В сердце было место только для тебя. Не вини себя, пожалуйста. Я был счастлив просто знать, что ты где-то есть, что дышишь под тем же небом. Твой Алексей".
На конверте стоял обратный адрес в соседнем городе.
Елена долго сидела за кухонным столом, держа письма в руках. Солнце переместилось, и свет теперь падал по-другому, высвечивая пылинки в воздухе. Где-то тикали часы — те самые, с кукушкой, которые папа привёз из командировки в Германию.
Мама прожила всю жизнь с этой тайной. Любила папу — Елена это знала, видела по их объятиям, по тому, как мама заботилась о нём до самого конца. Но в её сердце жил и этот Алексей, словно тёплый уголок памяти о той, юной себе.
Как же это по-человечески. Как же это сложно — быть взрослым.
Елена встала и подошла к окну. За стеклом цвела яблоня, а под ней, на старой скамейке, сидела соседка тётя Вера. Она всегда знала все новости в округе.
— Тётя Вер! — крикнула Елена, выйдя во двор.
Пожилая женщина подняла голову и улыбнулась:
— Леночка! Как же хорошо, что ты приехала. Дом скучает без хозяев.
— Тётя Вера, — Елена села рядом на скамейку, — скажите, вы случайно не знали мужчину по имени Алексей? Он, кажется, был знаком с мамой давно...
Лицо тёти Веры изменилось, стало осторожным.
— А зачем тебе, деточка?
— Я нашла письма...
Тётя Вера тяжело вздохнула:
— Ох, Оленька твоя... Так и не рассказала тебе. Алёша Морозов, да. Они с детства дружили. Он её в школе за косы дёргал, она его учебниками кидала. А потом война началась. Он ушёл на фронт совсем мальчишкой, а когда вернулся... Твоя мама уже с твоим папой встречалась. Семья его погибла в блокаду, он один остался. Хотел её увезти в Ленинград, город восстанавливать. А она уже беременная была... тобой.
Елена почувствовала, как мир вокруг неё слегка сдвинулся.
— Беременная мной?
— Ну да. От твоего папы, конечно! — поспешно добавила тётя Вера. — Просто так совпало. Алёша тогда совсем пропал. Говорили, что уехал. А потом вернулся, но уже... знаешь, поздно было. Оля замужем, ребёнок. Он так и жил один, недалеко отсюда. Иногда на рынке встречались, здоровались. А пять лет назад умер.
Елена кивнула. Значит, мама хранила письма мёртвого человека. Хранила память о дороге, по которой не пошла.
— Он хороший был мужчина, — тихо добавила тётя Вера. — Добрый. Детей местных всегда угощал конфетами. А твою маму... он её всю жизнь любил, это правда. Но она выбрала твоего папу. И не жалела никогда, я это точно знаю.
Вечером Елена сидела на крыльце и смотрела, как заходит солнце. В руках у неё был последний конверт — тот, что оказался в самом низу коробки. На нём не было обратного адреса, и почерк был другой — мамин.
"Мой дорогой Алёша, — читала она, — я никогда не отправлю это письмо, но должна его написать. Спасибо тебе за то, что ты был в моей жизни. За то, что показал мне, что такое первая любовь — со всей её болью и красотой. Ты сделал меня той, кто смогла полюбить снова — по-другому, но не менее сильно. Моего Васю, свою дочку, эту жизнь. Ты останешься в моём сердце мальчиком с синими глазами, который дарил мне ландыши в мае. А я буду девочкой с косами, которая верила в сказки. Мы были счастливы. Спасибо тебе. Твоя Оля".
Елена сложила письмо и приложила к груди. Мама не отправила его, но сохранила. Как сохранила и все остальные — не от неумения отпустить прошлое, а от желания сберечь в себе ту девочку, которой когда-то была.
И это было прекрасно.
На следующий день Елена поехала на кладбище с большим букетом сирени. Сначала к родителям, потом нашла могилу Алексея Морозова — небольшой серый памятник в стороне от центральной аллеи.
— Спасибо, — сказала она, кладя на могилу несколько веточек. — За то, что любили её. За то, что делали её счастливой по-своему.
А когда возвращалась домой, заметила, что фиолетовая фиалка на подоконнике выпустила новый листочек.
Дом встретил её запахом яблоневого цвета и чем-то ещё — теплом, пониманием, принятием. Она больше не была просто дочерью. Она была женщиной, которая поняла, что любовь бывает разной, но всегда оставляет след. И что взрослость — это не отказ от мечты, а умение нести в сердце сразу несколько правд.
В старом доме, где пахло временем и памятью, Елена почувствовала себя наконец дома.