Вокзал исчез. Не взорвался, не рухнул, не свернулся в аккуратный чемодан — просто пропал из поля зрения.
— Нам туда? — спросил я, показывая на дорогу, которая вела вперёд и немного вбок, как будто стеснялась своей прямолинейности.
— А ты видишь другой путь? — Алла не остановилась, даже не сбавила шаг. Это было немного обидно.
— Я вообще уже ничего не вижу, — честно сказал я.
Дорога была пыльной. Погода — неопределённой. Местность — под вопросом.
Спустя минут семь (я засекал по внутренним ощущениям, то есть врал себе как мог) показался дом.
Он выглядел вполне по-людски: крыша, крыльцо, два окна, дверь. Не слишком приветливо, но и не пугающе.
— Это оно? — спросил я.
— Если мы зайдём, то — да, — сказала Алла и открыла дверь.
Дверь не возражала. Это был обнадёживающий знак.
..Стол, две табуретки. Шкаф, который не открывается, но, может, и не должен.
Алла молча обошла комнату по периметру, как будто проверяла, не подделка ли. Я сделал вид, что всё это мне давно знакомо, и встал у окна.
За окном было ничего.
В прямом смысле: не пустырь, не лес, не двор, а ровный, сероватый фон, как у плохо прогруженной игры.
— Не страшно, — сказала она, не поднимая головы. — Просто ещё не настроилось.
Я кивнул.
— Спать будем где?
— Тут и будем.
Она села. Я — рядом. Минут пять мы просто молчали. Стол, как и раньше, был пуст.
— Хочешь есть? — спросила она.
— Сложный вопрос.
Она встала, открыла дверцу, которую я принял за кладовку. За ней оказалась маленькая кухня. На плите — две тарелки. Пар не шёл, запаха не было, но еда была тёплая.
— Ты уже смотрел туда? — спросила она.
— Нет.
— Вот и правильно.
Я взял тарелку, поставил её на стол. Сел.
Алла ела молча, не торопясь. Я смотрел на неё через край ложки и вдруг понял странную вещь.
До этого момента — всю дорогу, поезд, вокзал, даже перрон — я вспоминал как будто про кого-то другого.
Как будто читал с чужих слов: он пришёл, он сел, он заметил.
А теперь, похоже, рассказывать должен я.
После ужина она ушла в ванную — вроде бы просто посмотреть, есть ли она. Я остался на кухне. Стол к тому моменту уже исчез, будто его и не звали.
Я прошёл в соседнюю комнату. Пусто.
Ну, не совсем — стены имелись, пол был, потолок держался. Но в остальном — поле для интерпретаций.
Я подумал, что было бы неплохо лечь у стены. Потом — что вообще-то нормальные люди спят на кровати. Потом — что две табуретки уже были, а значит, прецедент мебели создан.
Я встал в центр комнаты, представил что-то вроде большой, удобной, но не вызывающей кровати, посмотрел вниз — и...
Она появилась. Точнее, стала проступать: очертания, объём, лёгкий намёк на подушку.
— Ого, — сказал я.
— Ого что? — спросила Алла от двери.
Я дёрнулся. Она стояла, облокотившись о косяк, и явно видела всё.
— Это... для нас, если что, — промямлил я. — На всякий случай.
— Один случай на двоих?
— Я не настаиваю.
— Это видно.
Она вошла, присела на край, как-то оценивающе. Кровать под ней чуть вздохнула.
— Нет. Лучше две.
Я мысленно отменил свою конструкцию, в том числе простыню с незамеченным цветочным узором.
Через пару секунд в комнате возникли два узких ложа — на расстоянии вытянутой ноги.
— Всё ещё не настаиваешь? — уточнила она.
— Теперь — уже меньше.
— Хорошо. Я ещё не решила.
Она легла, отвернувшись.
Я тоже. Через минуту свет погас сам.
Молчание было странно плотным. Как будто дом ждал продолжения, но деликатно промолчал.
Утро оказалось. Не наступило, не разверзлось — просто оказалось.
Я проснулся оттого, что тишина стала подозрительно активной. Открыл глаза — всё на месте: Алла, её половина комнаты, расстояние между.
Я вышел на крыльцо. За окном теперь была улица.
Узкая, с кривой оградкой, каким-то зелёным кустом и лавкой. На лавке сидел человек.
Он ел яблоко и не торопился.
— Ну вот, — сказал он. — Вылупились.
— Простите?
— Это я про процесс. Прошло вроде мирно. Никто не кричал.
Я подошёл ближе. Он выглядел как учитель труда в отставке: пальто, кепка, сапоги, в которых можно войти в болото и выйти из него без претензий.
— Вы кто?
— По должности — Привратник. По сути — посыльный. Помогаю тем, кто не совсем понял, где оказался.
— Это вы нам кого-то приведёте?
— Нет, — он встал. — Это я вас куда-то отведу. Но для начала надо понять, куда.
Он посмотрел на меня чуть вбок, будто я был витрина.
— Кем ты был?
— Менеджером по проектам, — сказал я. Слишком быстро.
— Да... — он поморщился.
— А кем хотел?
— Когда?
— До того как начал говорить «в рамках дедлайна».
Я замолчал. Подумал.
— Я... в детстве... хотел укладывать линии.
Он прищурился.
— Что именно?
— Ну... — я почувствовал, как глупо это звучит, — я тогда представлял, что есть такие линии. Не нарисованные, а... ну, невидимые.
— Ну, и?
— И они всё время путаются. У людей — между делами, в разговорах, в мыслях. Ну, как когда ты не можешь понять, с чего начать, и всё наваливается сразу.
Он кивнул, но ничего не сказал.
— Я думал, что можно как-то — аккуратно — их укладывать. Чтобы они шли не в кучу, а... как-то по порядку. Или хотя бы не мешали друг другу.
— Интересно.
— Я представлял, что есть такая работа: ходишь с какой-то штукой — не знаю, чем-то вроде грабель, только не физическими — и разглаживаешь. Чтобы легче стало. Чтобы понятно.
Я замолчал.
— В общем, чушь, конечно.
Он вздохнул. Посмотрел на огрызок яблока в руке.
— Ты не представляешь, как это сейчас в тему.
— Простите?
— Один укладчик у нас уже был. Давно. Хороший. Потом что-то в себе перепутал.
— И?
— И теперь — ты. Если не передумаешь.
— А что я должен делать?
— Для начала — смотреть. Потом поймёшь.
Он снова посмотрел на огрызок яблока, сунул его в карман пальто.
— Пойдём. Покажу, где у нас узлы. Ходить там нужно аккуратно. Только сначала позавтракаем.
Трактир стоял у поворота — невысокий, с выцветшей вывеской и совершенно настоящим запахом еды, который, что бы там ни говорила Алла, я всё-таки чувствовал.
— Тут вкусно, — сказал Привратник. — Серьёзный разговор лучше идёт под вкусное.
Внутри пахло тёплым хлебом, чем-то жареным, тишиной и чуть-чуть старым деревом. Никто нас не встретил — просто сели за стол, и через пару минут еда появилась. Без официанта. Без меню. Но именно то, что нужно.
Он ел с аппетитом, как человек, которому уже не нужно никому ничего доказывать.
Я, потыкав вилкой в яичницу, спросил:
— А как здесь вообще... ну, оплачивать?
Он кивнул, не переставая жевать:
— Вот. Началось.
Я ждал, но он допивал кофе, и, видимо, это было важно. Потом сказал:
— Я пригласил. Первый раз — за мной.
— А второй?
— Второй — за тобой. Или за городом. Смотря, кем ты окажешься.
— Это загадка такая?
— Это система. Здесь не платят. Здесь открывается.
Я посмотрел на него с вилкой в руке. Он поставил чашку, поиграл ею немного на блюдце и объяснил, спокойно, почти как лектор:
— У города есть слои. Один — внешний: улицы, стены, крыши. Второй — доступ. Не ко всему ты подойдёшь. Даже не всё увидишь.
— И как это связано с оплатой?
— Очень просто. Если ты — нужный человек на нужном месте, тебе открывается то, что тебе нужно. Это и есть твоя «зарплата».
— А если я… пока никто?
— Тогда город молчит.
— А если я притворюсь кем-то?
— Тогда молчит громче. Ничего ужасного, но тебе не понравится.
Он взял ещё кусочек хлеба, намазал чем-то, чего я не видел, но, судя по довольному лицу, это было прекрасно.
— Так что не спеши. Здесь не умирают с голоду. Но и не кормят впустую.
Я кивнул.
Мы шли по улице, которая сначала казалась обычной, но потом начала вести себя странно.
Не я — она вела.
То сужалась, то вырастала в ширину. Дома сбоку выглядели как настоящие, но не притягивали взгляд — как нарисованные декорации в старом театре, где уже потускнели краски.
— Здесь, — сказал Привратник.
Он остановился у сквера. Вернее, того, что должно было быть сквером: скамейки были наполовину втянуты в землю, дерево стояло, но крона его была как будто смята влево, и тень от него уходила не туда, куда должен был падать свет.
— Что это? — спросил я.
— Узел. Маленький.
— Что с ним?
— Сбились направления. Тут давно никто не ходил. Каждый, кто подходил — спешил.
Я не понял. Он, похоже, и не рассчитывал, что пойму.
— Просто побудь. Посмотри. Не думай, как исправить. Тут думать вообще вредно.
Я сел на кривую скамейку. Она качнулась, словно сомневалась в себе.
Сидеть было неуютно. Дерево по-прежнему отбрасывало тень вбок. Птицы — если это были птицы — пищали слишком ровно, без пауз.
Я сидел. Просто сидел. Привратник молчал. Сквер тоже.
Всё вокруг выглядело почти нормально — но как-то вкривь. Угол дома не совпадал с дорогой, дорожка шла чуть вбок, и скамейка — та самая, подо мной, дрожала, словно её бил озноб.
— Ты чувствуешь? — спросил он.
— Что?
— Тут что-то перепутано. Но не снаружи. Тут — внутри. Попробуй... не думать. Вспомни.
— Вспомнить что?
— Когда ты был собой. До всего.
Я закрыл глаза. Сначала полезли сцены, как в кино: школа, дом, офис, монитор. Потом — нечто другое.
Я вспомнил, как однажды — мне было лет шесть, может — я стоял во дворе и воображал, что у меня в руках огромные грабли. Но не обычные. Они собирали не листья, а путаницу. Всё, что шло не так, всё, что сбивалось — я мог прочёсывать этим инструментом, и становилось ровно и правильно. Люди начинали понимать друг друга. Птицы не бились в окна. У мамы пропадала усталость в голосе.
Я открыл глаза.
Передо мной, поверх травы, шли линии.
Не светящиеся. Не мистические. Просто очень тонкие нити, перекрученные, вросшие друг в друга.
Я поднял руку.
И грабли — те самые, из детства — оказались у меня в руках. Не полностью, не резко — они просто нашлись, как давно забытая вещь на старом месте.
Я провёл ими по воздуху.
Сначала ничего. Потом — лёгкий щелчок. Как если бы дверца, долго заедающая, вдруг встала в паз.
Линии стали отходить друг от друга.
Не быстро. Но уверенно.
Дом перестал давить. Свет стал падать естественно. Птицы — замолчали. Потом — запели, но иначе.
Я стоял, не зная, можно ли это отпустить.
— Уже можешь, — сказал Привратник.
Я опустил руки. Грабли исчезли.
Или, может, просто стали не нужны.
— А теперь? — спросил я.
Он пожал плечами.
— А теперь ты укладчик. Город это понял. Осталось, чтобы понял ты.
По дороге обратно я не шёл — я скользил. Внутри всё пело. Не вслух, но отчётливо.
Я увидел перекошенный почтовый ящик — и мысленно провёл по нему граблями. Стал ровный.
Старый пандус у магазина, вросший одним краем в землю, — лёгкое движение — стал симметричен.
Клумбы — пошли по кругу. Трещина в асфальте — закрылась.
Где-то внутри у меня щёлкнул младший бог порядка и развернулся во весь рост.
— Поразительно, — сказал я. — Это же… работает.
— Работает, — кивнул Привратник. Он шёл чуть позади, как сопровождающий выпускника с дипломом.
— И ведь просто. Ты видишь — и ты можешь. Ты хочешь — и происходит.
Я приостановился у фонаря, который наклонился чуть вбок, словно ему наскучила вертикаль.
— Подожди, дружище, сейчас…
Я уже поднял руку.
— Не стоит, — сказал Привратник.
— Почему? Он же…
— Он живой. Работал всю ночь. Теперь просто отдыхает.
Я замер, рука в воздухе.
— Ты же укладчик, — продолжил он. — А не слесарь. Исправлять всё подряд — не твоя задача.
Я опустил руку.
— Но…
— Живое не бывает ровным. Чуть-чуть кривое — это норма.
Мы прошли ещё немного молча.
Потом он добавил:
— Идеально уложенное — это мёртвое.
Я кивнул. Он не смотрел на меня — просто говорил в сторону дороги.
— С опытом поймёшь. Где распутывать, а где — обойти.
— А если я ошибусь?
— Все ошибаются. Главное — не пытайся уложить ровно то, что ещё растёт.
Мы шли обратно неспешно, как люди, у которых ничего не сгорело.
Тим-укладчик — с почти неприличной гордостью внутри. Детский восторг переполнял меня. Я пытался не расплываться в лице, но подозреваю, что светился.
Привратник поглядывал на меня краем глаза, как человек, который всё это уже видел.
— Слушайте, а что дальше? — спросил я. — Я имею в виду… я теперь кто? Где… оформляться?
Он усмехнулся.
— Здесь нет отдела кадров, Тим. Ты уже работаешь, разве не понял?
— Но... кто будет говорить, куда идти? Когда?
— Город даст знать. Попросит.
— А если я не услышу?
— Услышишь. Тут так устроено: пока ты не готов — тишина. Как только да — появляется нужное. И дверь, и путь, и задача. Не перепутаешь.
Мы остановились на углу, где начиналась знакомая дорожка к дому.
— А вы?
— А я пойду дальше. Тут таких, как ты, немало. Просто не все ещё вспомнили.
Он развернулся и пошёл, не оглядываясь.
Я немного постоял. Потом двинулся к дому.
На крыльце сидела Алла.
— Ну что? — спросила она.
— Видимо, теперь я укладчик.
— Не спрашивай, что это значит, — добавил я сразу.
— Даже не собиралась, — сказала она.
Помолчали.
— Завидую немного, — сказала она потом. — У тебя уже что-то есть.
— Смешно. Я и сам пока не уверен, что именно.
— Но тебе это подходит. Видно.
Она встала.
— Пойду, подумаю, кем я хотела быть. До того, как перестала быть собой. Может, вспомню.
Я кивнул.
Вечер опустился, как уставший человек в кресло — не столько тяжело, сколько намеренно.
Мы поужинали почти без слов. Алла сидела задумчивая. В доме всё работало, как будто мы здесь жили давно.
Потом на очереди была спальня.
Я вошёл в комнату, снял рубашку и остановился.
— Эм...
Алла тоже замерла у двери.
Две кровати сливались в одну, трансформируясь прямо на глазах.
Не как склеенные — а как будто всегда были одной и теперь возвращались в привычное состояние.
— Это ты? Опять? — спросила Алла.
— Нет. Честно.
— Угу.
— Возможно… дом.
Она подошла вплотную, пристально глядя в глаза.
— Ну, раз дом…
— Я сам удивлён.
— Очень. Ага.
Свет погас, стоило нам прилечь.
Где-то в углу что-то слегка хмыкнуло — может, стена, может, шкаф.
Я повернулся и посмотрел на Аллу.
Она лежала спиной, но ширина кровати явно позволяла лечь и дальше от меня.
Дом, кажется, улыбнулся. И деликатно отвернулся.
Автор: Михаил Ламм
Источник: https://litclubbs.ru/articles/66178-ulybayuschiisja-dom.html
Цикл рассказов "Тагра":
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: