Глава 9.
Мираж эпохи социализма. И новая эпоха. Взлом Арджуно системы образования.
Перемена времени произошла как-то на глазах. Смена эпохи, смена систем ценностей, определение самой её значимости в тех, некогда выражавшихся достаточно ясно, хоть уже и с угасающей силой, но всё же оставшейся эпохи, словно неким слоем геологического отложения скрылась в памяти, запечатав в себе то былое, оставшееся теперь под огромным слоем новых перемен слова. Добрый слой эпохи, насыщенной понятиями добра, союза, любви, помощи, сострадания, взаимовыручки и пользы, остался только в памяти тех, давно выросших и состарившихся пионеров новых стремлений и устремлений. Их уже нет, как и нет тех выросших в совершенно других условиях поколений, где всё же почёт и уважение существовало относительно значений, ставших сегодня софизмами таких слов как: старший, младший, женщина, старик, человек, друг, уважение и так далее. Всё внезапно родившееся тогда, на заре нового времени, в период борьбы за права угнетённых, словно пришло изнутри, как истинное проявление истинных чувств, основанных не на простых звуках и отголосках, чем стали эти слова сегодня, в отношении того, что они значат, а определением отношения, в том, что под ними имеется ввиду. Потому как, каждый кого определяли тем или иным образом, именно был достоин тех слов не потому, что, есть тот старик или ребёнок, а потому как, второй рождался, чтобы продолжить дело первого. Ведь смысл в детях не был упразднён или упрощён на столько, насколько он упрощён и упразнён сегодня. Всем было ясно, кто такой ребёнок, ведь это новый гражданин своей страны. И только поэтому, он нуждался во всем том, что могло ему дать общество и могла дать ему страна. Старики были создателями, азначит теми, кто некогда защитил и не раз свою отчизну, а потом, отправились на покой и в этом покое, стяжали уважение от тех, кто только начинали свой путь или уже мчались во весь апорт к новым целям. Уважение было истинным, поскольку уважали за дело, за проявленное стремление к тому, что было целью для всех. И тут были все равными в том, что есть отношение к делу. То время и есть время сильных людей. Сильных мужчин и сильных женщин. Женщин, всегда идущих в ногу с теми, кого выбрали своими проводниками в светлое будущее. Теперь же всё это как-то растворилось и не оказав практически особого влияния на тех, кто смог хоть как-то побывать там, застав то время ушло в небытие. Не говоря уже о тех, кого совсем не коснулась та эпоха, а застали лишь времена разрушения старых устоев начавших свой мало-мальски осознанный путь на стыке времён. То время осталось на страницах каких-то поэм или рассказов, кинофильмов, в произведениях писателей детских книжек, отразившееся в самих словах и особом чутье в подборе нужных слов, как и действительные голоса, словно сошедших с других планет пришельцев, звучащие так, как сегодня уже не услышишь. Всё это только романтика потому как истина находится в поистине трудной жизни тех, кто сами создали себя из грязи и восстали из бессмысленного и рабского существования. Своим трудом, жертвуя всем, пробудили в себе ту настоящую дисциплину, позволяющей достигать невероятных высот в обладании своим ощущением причастности к общему: они называли себя МЫ. Теперь это романтическая эпоха, навсегда останется только тем, что должно быть снаружи той закулисы, перед которой идёт прекрасный спектакль о том времени, когда человек человеку был брат и товарищ, и красота была не просто звуком, а была реальна хоть и сурова. И нам нет нужды заглядывать за занавес этой прекрасной социалистической постановки, ибо скорость движения, создаваемая самоотдачей там будет настолько высока, что будет похоже, на некий реактор, в котором частицы движутся с такой огромной скоростью, что нам просто не пережить такие перегрузки сегодня. Да и в целом, нет смысла смотреть туда, где нам будет мало что понятно в тех связях, объединяющие все элементы того времени, поскольку, мы не готовы увидеть то, что всегда предшествует результату, тем более уже ушедших времён, ставшими сказочными по своей натуре всеобщей доктрины любви человека к человеку, формирующей основы в понятии человечество и равенство, так как ничего из этого, что было истиной для них, тех, кто называли себя мы не перешло в новое время. Но почему же не пришло? Спросите вы. Если разумно выбирать лучшее, и если то время было настолько хорошее, то отчего же его нельзя снова восстановить? Думаю, причины невозможности в самой невозможности повторить пройдённый путь. Поскольку повторение есть лишь дорога назад, а не в перёд. Так и стало с тем временем, оно себя исчерпало самой репродукцией, где новых горизонтов не открывалось в том учении, каким было навеяно само время, а старые горизонты уже были тесны и не вмещали в себя всё то, чем начинал насыщаться воздух вокруг. Заражая новых людей чем-то неизвестным им самим, но тянущего туда, где уже небыло место старому, а на замену ничего предложено не было, как новая идея продолжения, уже созданного в том, кем были мы. И тут-то как раз выразились, и обозначились все минусы предыдущего строя, в котором, не смотря на красочные действия, всё же существовало угнетение, сформулированное простым словом – не положено. Но нашлись те, кто пообещали, что если выбрать другую сторону, то будет положено, и всё, что было не положено тогда будет можно теперь. Тем более, что всё это уже как будто бы есть, там, где живут счастливые люди, которым ненужно и вовсе работать, чтобы быть счастливыми и иметь всё, что только пожелаешь. И это вдруг начавшееся расширение пространства оказалось таким мощным, что всё, что создало предыдущее поколение стало вдруг таким незначительным, таким мало значимым для нового поколения, давно прорывавшегося во взгляде на жизнь со своей позицией, но сдерживаемого лишь обусловленностью принявшей оборот глупости имеющимся строем. Теперь вся мощь былой эпохи болталась словно песчинка, оказавшаяся внутри воздушного шара, раздуваемого и раздуваемого воздухом некой новой свободы, нового времени. Так, а что же со старым временем? Оно исчезло навсегда, уменьшилось и растворилось, не оставив для настоящего никакого нравственного наследия, так же явственно присутствующего в реальности, как то, что смогли построить своими руками, оставив нам лишь работающие артефакты доказывающие мощь некогда присутствующей тут, но теперь оставившей этот мир цивилизации. Способной строить, завоёвывать, отвоёвывать, воевать, сражаться, погибать ради правды, но не способной чувствовать и любить не только жизнь, но и природу, любить себя, любить то, что есть в ком-то, как непохожее и понимать важность этого нового. Всё это ушло, вместе с тем образованием, прекрасным, но ограниченным лишь временными потребностями тех людей, которых не стало, основанное лишь на том, что есть в каждом русском человеке, как новая наука, позволившая открыть только одну грань его познания себя, находящейся в многогранной структуре образующей его суть таланта и возможностей. Из которого сделали гражданина и готовили лишь служить, работать, и снова завоёвывать, снова бороться, снова отстаивать чьи-то интересы, снова жить чужую жизнь, где нужно много работать чтобы служить на благо государства, получая взамен не так много, по сути, в сути имеющегося возможного выбора. В какой-то момент в том времени, начался образовываться вакуум, из нежелания повторять уже опостылевший путь постоянно идущим вслед старому новым поколением, которому всегда говорили как нужно делать, и как ненужно, кем нужно стать и как того добиться. Не оставляя возможности для принятия собственных решений, служащих на благо собственных идей, рождающихся в голове не просто так, а лишь для того, чтобы развить начатое до новых высот. Но, если бы не одно но - то было бы по-другому, всё непохожее несло идеологическую угрозу. Да и проблема была не в новом, а уже в тех, кто были хоть и могущественны в том, что знали и что сделали, кем были на самом деле и в действительности заслуживающими уважения, но были ограничены страхом потерять то, что создали. В итоге упёршись своей косностью ума в отрицание, не дав и шанса новому поколению стать теми, но под управлением мудрого поколения, кем они хотели быть и должны были стать для своей страны. Точно не теми, кем стали, под гнётом отрицания, а именно врагами своего отечества. Так и будет всегда, и это есть протест и его смысл, как проявление глупости тех, кто думает, что всё знает на тысячи лет вперёд и бояться расстаться с тем, что создал сам, обрекая себя недоверием с тем, кого родил и вырастил. Получив в итоге ублюдка, а не гражданина. В итоге потеряли всё, променяв уникальную эпоху на жвачку и джинсы, на глупые песни на неясном языке и свободу, в которой зависимостей оказалось куда больше, чем того, что понимали под словом свобода. И ты знаешь, добрый человек, сам недуг отрицания никуда не делся сегодня, он жив, он не был только системным, стоящим на служении безопасности. Поскольку сформулирован даже не самой системой определения нужного, он определен страхом потерять уже обретённое. Это есть то, что сам добыл, как знания и умение, складывающееся во мнении о себе самом. Мнение особенно кажущееся страшным, как чьё-то достижение, отобрать которое просто так присвоив себе не получится, а значит подлежащее отрицанию. А это уже диалектика, с которой нам нужно разбираться сегодня не менее серьёзно, чтобы найти возможность применить содержащуюся в самом понятии нового как бы угрозу на благо. Всё новое требует времени для его истинного воплощения. Как и всё новое требует усилия для понимания. Но сущность рождающая новое живёт сейчас и хочет знать ответ сейчас, и ответ не отрицающий содержащееся в ней это новое, а лишь подтверждения истинности содержащегося, для проверки чего и необходимо выработать некий институт, где всё это могло бы быть проверено, с полной отдачей того, кто обладает считает, что обладает чем-то новым. Пусть даже если и заблуждением, в отношении истинности намерений, то точно, в этом должен убедиться сам. Тогда угроза протеста будет аннигилирована. Как выпады выскочки перед мастером, и даже в следствии переживания фиаско, тот, кто требовал спора, не должен стать изгоем, а лишь вернуться в исходную точку, чтобы продолжить искать, то, что пока сам не понял до конца. И этот недуг призрения есть в каждом из нас. Он есть сейчас, но уже укоренившийся не только в государственной основе утверждённой безопасности, а находится там, где и был всегда, но теперь выражается не менее явственно в каждом из нас. Создавая формации неким требованием соответствия неким правилам, сформировать основу которых мы даже и не в силах, как смысл содержащих в этих требованиях. Тем самым мы требуем от других лишь то, что нужную для нас самих, не беря в расчёт понятие развития индивидуума, как появления нового. А лишь пытаемся получить из нового, старое, узнаваемое и близкое по натуре, понятное и ясное, удобное и комфортное и снова лично и только лично для нас самих. Снова порождая протест, в том, у кого идём в последствии что-то требовать, как исполнение тех или иных функций, необходимых для нормального функционирования общества. И если с самого детства от нас требуют лишь быть похожими на кого-то, или на что-то, существующее лишь абстрактно, в каком-то не понятном для нас измерении, находящееся и исходящее лишь из чьих-то нереализованных амбиций, не имея в содержании находящегося перед собой истинного примера добра стяжаемого любовью, единственного существующего качества, способного творить чудеса, как комбинации основоположника цели, то естественно ничего, кроме протеста к простым и ясным просьбам мы не пожнём. Что и проводит потом нас всех к тотальной халатности, для каждого на разных уровнях. Кто-то отказывается понимать то, что мусор нужно выбрасывать в урну, и что от этого зависит чистота улиц, и мест прибывания нас самих, засоряет окружающее пространство, потому как чувствует в этом прямую потребность, пытаясь таким образом разрешить не разрешённое, а в последствии и не задумывается почему поступает именно так. Кто-то подвержен вечному продолжению борьбы за собственное желание делать по-своему, учитывая тот факт, что требующим что-либо от нас, будет нечто пустое, как руководство, состоящее именно из тех, кто этот мусор и оставляет везде, где бы то ни находился, апеллирующее лишь к утилитарному обращению со всем живым. Будучи снова опустошённым такими же как он, формирующих пространство своим снобизмом и призрением ко всему, что может не покориться желанию видеть перед собой лишь исполнителя. На этом рубеже и начали рушится принципы социалистического государства, не получившего новых заветов от нового Ильича. И то что воздвигли одни, разрушили их дети, свершивших всё это уже как месть поколению угнетения. Не это ли страшнейший абсурд безумного, так называемого человечества, вечно начинающего всё с нуля. Но постоянно теряющего какую-то малозаметную, но очень важную часть себя, с каждым поколением, одурманенным новыми идеалами, освобождающих себя от бездарного и ограниченного, по их мнению, предыдущего поколения? Поэтому мы и не помним ничего и никого, спешим обесценить чужой труд, не создав ещё ничего, потому как спешим забыть, затаив лишь неприязнь. И снова противостояние поколений продиктованное слепой яростью против несогласных с тем, что есть в нас самих, что мы принесли, вновь появившись тут лишь для того, чтобы отдать это, зная этому цену вначале, но забыв обещания в конце. Повторяем те же ошибки, боимся расстаться с тем, что имеем. Протест очевидный, он обоюдный, протест обоснованный, протест против и протест за. И вот они, те ребята, которых Арджуно видел в галстуках, присутствующие словно некие идолы, возникают сегодня в памяти, как оплот некой нравственной чистоты, воспринимаемые словно удостоившиеся быть принятыми в некую касту, куда устремлялся каждый карапуз. Это было последнее поколение уходящей навсегда эпохи добра. Уже не заставшей самого Арджуно так, чтобы он мог стать её частью. И галстуки и сами те, кто их носили с гордостью или с призрением уже исчезли, растворились и скорее всего разочаровались в том, что есть такое жизнь, опровергнув всё им оставленное гипсовыми вождями, своими же поступками… Великая мгла уже приближалась, и неумолимо начинала разъедать окончательно то, что уже и так непрочно стояло, начиная с самого низа, а значит с того поколения, в котором находился герой нашего повествования. Мелкие шалости, мелкое вредительство, мелкое насилие, мелкое хулиганство, мелкое преступление, это всего лишь ребёнок, который ничего не хочет плохого, а просто он маленький и ещё совсем не воспитанный, и необразованный, собственно, никогда им и не станет. Всё стало мелкое, как поступки и действия мелких существ, хоть и несших своими поступками крупные искажающие последствия для всего того, что хотели построить как итог великие вожди уходящей эпохи. И сами дети, в лице их родителей уже были сопутствующими началами разложению понятия свободы. Любые требования стали образующими слова абсурда. Невежество, лицемерие, трусость, предательство, обман, страх - все это немногие слова описывающие качества того времени. Всё это словно новые качественные формулы образующейся новой системы образования, сменившей старую, в которой хотя бы сам контекст понятий походил на то, что есть здравый смысл. Поощряемая новой экономической системой вседозволенность, став основой новой ветви воспитания отпрысков временем в их образовании, сулила отличие в прилежности лишь за банальное присутствие в классе делая гения из того, кто умел с умным видом ученика, записывать всё, что необходимо учителю в свою тетрадь. И совершенно не важным стало то, что происходит за дверью класса, ведущей в коридор, в чём и прослеживается сегодня основной провал здравомыслия новой эпохи. Поскольку, тенденция к перемене свойств выходящего за периметр образовательного учреждения остаётся истиной в том, кого эта система производит. Жестокость, с которой выражается ненависть ко всему чуждому, лучшему, новому не желающему быть как все и быть со всеми, говорит только ободном, что никакой системы образования попросту не существует. И всё то образование превратилось в комплемент отметками в отношении к самому предмету ученика, де-факто заложившее в систему искусственное определение лучшего, основанного на коротком промежутке времени. При этом полностью опровергая или же игнорируя суть определения существа, стремящегося занять ту позицию, которая не претила бы ему самому в сути знаний. Фактически и таким образом закладывая и по сей день основной перекос в сторону самооценки критикой самого учителя на то, что есть способности. Ради одного способного постичь математику пятого класса, принижаются все остальные. То, как сам успех в школе, как на начальном этапе этой гонки, которая ещё только предстоит, результат которого по сути ничего не решает в дальнейшей жизни, но на всегда закладывает тот изъян аннигилируя страхом или боязнью унижения в желании быть самим собой, лишает тебя способности делать то, что должен делать, делать так как чувствуешь, не ориентируясь на искусственные нормы кратковременного и слишком переоценённого успеха в школе. Тебя заставляют унижаться лишь для того, чтобы быть на хорошем счету у того, кто лишь требует, но ничего не даёт взамен. Школа в своей сути, это система, не несущая никакой образовательной функции, привела нас в мир в котором мы пришли и о котором сейчас рассуждаем, начиная рассматривать элементы среды нашего героя и самого Арджуно с младших лет идущих совсем в другую сторону, просто потому что так чувствуют. И если ты не можешь ничего сделать большего, кроме того, чтобы просто посещать учебное заведение, то ставишь цель просто посещать это заведение ради мамы, например, чтобы просто она не волновалась и не расстраивалась. Так и делал Арджуно, он просто дал себе зарок, что будет стараться посещать все занятия, не прогуливая уроки, чтобы у системы отнять самый главный аргумент, как дополнения к упрёкам в том, что он хуже других, потому что не такой как все. «Посещай уроки и это всё, что тебе нужно на данном этапе», так сказал себе Арджуно. Так он и начал делать. Исправно посещать все занятия и все факультативы. Тогда подумал он, у самой системы не будет никаких оснований для критики его самого.