«Всё. Сумка собрана. И не надо устраивать истерики. Мне нужно подумать о своей жизни», — сказал он, даже не поднимая головы. Стоял спиной ко мне и засовывал в спортивную сумку последние вещи.
А я как дура молчала. Онемела прямо. Руки дрожат, в горле ком. Двадцать три года вместе. Двадцать три! А он собирает сумку и говорит о своей жизни. А я что, не жила все эти годы?
«Серёжа, ну давай поговорим нормально. Что происходит?» — наконец выдавила из себя.
Он обернулся. Лицо чужое какое-то. Холодное. Как будто я ему не жена, а соседка надоедливая.
«Света, не усложняй. Я всё решил. Поживу у Андрея пока. Потом видно будет».
«Как это поживу у Андрея? А как же мы? А дети?»
«Дети уже взрослые. Вова работает, своя квартира. Лена замужем. Справятся».
Справятся! Будто речь о том, справятся ли они с контрольной по математике. А не о том, что отец семьи вдруг взял и сбежал.
«А я? А наша семья?»
Он застегнул сумку. Молния противно заскрипела.
«Света, я устал. Понимаешь? Устал от этой жизни. От работы, от быта, от... от всего этого». Махнул рукой, показывая на нашу кухню. На стол, за которым мы завтракали каждое утро. На холодильник, который сами выбирали пять лет назад.
«Но ведь можно что-то изменить! Мы можем съездить куда-нибудь. Я давно предлагала — поедем к морю. Или дачу купим...»
«Не в этом дело».
«А в чём?»
Он помолчал. Взял сумку в руки. И тут я поняла — он правда уходит. Сейчас. Вот просто возьмёт и выйдет за дверь.
«В чём дело, Серёжа? Скажи честно!»
«Я встретил другую».
Вот оно. Четыре слова, а как будто кирпичом по голове. Я даже присела на стул. Ноги подкосились.
«Кого?»
«Не важно кого. Важно, что я понял — хочу жить по-другому».
«Сколько ей лет?»
Он поморщился.
«При чём тут возраст?»
«При том! Сколько?»
«Тридцать один».
Мне пятьдесят четыре. Считай сама.
«И что, красивая небось? Стройная?»
«Света, не надо».
«А надо! Двадцать три года кашу тебе варила, носки стирала, борщи готовила. А теперь оказывается, что я старая и толстая, да?»
«Дело не в этом».
«А в чём? Объясни мне, дуре!»
Он вздохнул. Поставил сумку на пол.
«Она меня понимает. С ней интересно говорить. Она не пилит меня каждый день...»
«Не пилю? Это я тебя пилю? Когда ты полпьяный домой приходишь? Или когда прошу помочь по дому?»
«Вот именно об этом и речь. Постоянные претензии, недовольство...»
«А что, с тридцатилетней претензий не будет? Подожди пару лет!»
«Может быть. А может, и нет. В любом случае, я хочу попробовать».
Попробовать! Как новое блюдо в ресторане. А семья — это что? Черновик?
«Серёжа, ну подумай головой. У нас же дети, внуки скоро будут. Мы же столько прошли вместе...»
«Именно поэтому и хочется чего-то нового».
Я встала. Подошла к нему.
«А помнишь, как Лена болела в детстве? Температура под сорок, мы с тобой всю ночь не спали. Ты сказал тогда — что бы ни случилось, мы всегда будем вместе».
«Это было давно».
«А когда твоя мать умирала? Кто с тобой рядом был? Кто тебя поддерживал?»
«Света, хватит. Я благодарен тебе за всё. Но это не значит, что я должен жертвовать оставшейся жизнью».
Жертвовать! Значит, жизнь со мной — это жертва.
«Хорошо. Иди. Только скажи — где ты её встретил?»
«На работе».
«Ага. И давно это продолжается?»
«Полгода».
Полгода он врал мне в глаза. Говорил, что задерживается на работе. А сам... А я ещё переживала, что он переутомляется.
«И что теперь? Разводиться будем?»
«Не знаю пока. Поживём — увидим».
Поживём-увидим. Удобная позиция. И волки сыты, и овцы целы.
«А если я не согласна ждать, пока ты определишься? Если я хочу ясности?»
«Это твоё право».
Такой спокойный. Будто обсуждаем, какую передачу посмотреть.
«Серёжа, я в последний раз спрашиваю. Может, не будешь торопиться? Может, сходим к психологу, попробуем разобраться?»
Он покачал головы.
«Нет. Я уже всё решил».
Взял сумку. Пошёл к выходу. А я за ним.
«Подожди! А ключи? Оставишь ключи?»
Он остановился. Достал из кармана связку ключей. Снял ключ от квартиры. Положил на полку в прихожей.
«Вот».
И всё. Открыл дверь. Вышел. Дверь за собой закрыл. Тихо так. Аккуратно.
А я стою в прихожей и смотрю на этот ключ. Двадцать три года он приходил домой с этими ключами. Бросал их на эту же полку. А теперь ключ остался, а его нет.
Прислушалась. Лифт поехал вниз. Подбежала к окну. Наша квартира на седьмом этаже, всё видно. Вышел из подъезда. Идёт к машине. Открыл багажник, сумку забросил.
И тут я подумала — может, обернётся? Посмотрит наверх? Помашет рукой?
Но нет. Сел в машину и поехал. Даже не оглянулся.
Я так и стояла у окна, пока машина не скрылась за поворотом. Потом села на пол прямо в прихожей и заплакала. Как в детстве плакала — громко, с всхлипываниями.
Потом позвонила Лене.
«Мам, что случилось? Ты же не плачешь никогда...»
«Лена, папа ушёл».
«Как ушёл? Куда?»
«К другой женщине».
Пауза. Длинная такая.
«Мам, я сейчас приеду».
«Не надо. У тебя муж, дела...»
«Какие дела! Жди».
Приехала через час. С тортом и коньяком.
«Ну рассказывай».
И я рассказала. Всё подряд. И про то, как он последние месяцы изменился. Стал скрытный, телефон прятал. И про то, как часто задерживался на работе. А я дура радовалась — карьеру делает в пятьдесят семь лет.
«Мам, а ты подозревала?»
«Знаешь, где-то в глубине души наверное да. Но не хотела себе признаваться».
«И что теперь делать будешь?»
«Не знаю. Он сказал — поживём, увидим».
«А ты согласна ждать?»
«А у меня есть выбор?»
Лена налила коньяка в чайные чашки.
«Есть. Можешь подать на развод. Получить алименты».
«Алименты? В нашем возрасте?»
«А что? Ты что, работать не способна?»
«Способна, конечно. Но я привыкла, что он зарабатывает, а я дом веду».
«Вот и будешь теперь и дом вести, и зарабатывать».
Мудрая у меня дочка. В двадцать шесть лет мудрее матери.
«Лен, а как ты думаешь, может, правда вся проблема во мне? Может, я стала такая скучная, старая...»
«Мам, прекрати! Если человек захотел жить с молодой, это его проблемы. А не твои. Ты всю жизнь ему посвятила. Дом, дети, его мать больная...»
«Но всё-таки... Может, если бы я больше за собой следила...»
«Мам, ну сколько можно! Посмотри на себя. Ты красивая женщина. Да, не двадцать пять, но и не развалина. А главное — ты хороший человек. Честный, добрый. А он что? Трус. Не смог прямо сказать, что влюбился. Полгода врал».
«Не говори так про отца».
«А что, правда глаза колет?»
Сидели мы до поздней ночи. Коньяк пили, торт ели. И знаешь что странно? Мне стало легче. Не хорошо, конечно. Но легче.
«Лен, а ты не осуждаешь меня, что я так раскисла?»
«За что осуждать? Ты человек. У тебя горе. Имеешь право плакать».
Утром проснулась одна в большой кровати. Привычно потянулась к его половине — а там пусто. И снова слёзы.
Весь день как в тумане ходила. То телефон возьму — позвонить ему. То его вещи разбирать начну. Потом передумаю.
Вечером звонок в дверь. Думаю — может, вернулся? Опомнился?
А это Вова, сын.
«Лена рассказала. Как дела?»
«Да вот, живу пока».
Сел за стол. Серьёзный такой.
«Мам, я хочу сказать — что бы ни случилось, ты не одна. Мы с Леной всегда поможем».
«Спасибо, сынок».
«И ещё. Не вини себя ни в чём. Папа поступил как эгоист».
«Вова...»
«Нет, мам, выслушай. Я его люблю. Он мой отец. Но то, что он сделал — это подлость. Можно было развестись честно. А не бегать полгода по углам».
«А может, он просто не знал, как сказать...»
«Мам, ну сколько можно его оправдывать! Ему пятьдесят семь лет, а не семнадцать. Взрослый мужик должен отвечать за свои поступки».
На следующий день пошла на работу. Работаю я в поликлинике медсестрой. Коллеги сразу заметили — что-то не то.
«Света, ты чего такая понурая?»
Рассказала. А что скрывать? Всё равно узнают.
«Ой, Светочка, да что ты! В наше время это сплошь и рядом. Мужики с жиру бесятся».
«А ты не расстраивайся. Поживёт с молодой — набегается. Сам вернётся».
«Да она его ещё и бросит. Как только поймёт, что он не принц на белом коне, а обычный дядька с животом и лысиной».
Поддерживают, конечно. Но от этого не легче.
Домой иду — и страшно. Пустая квартира встречает. Раньше он всегда раньше меня приходил. Телевизор включит, новости смотрит. Я войду — спросит, как дела, что на ужин.
А теперь тишина. Даже телевизор включать не хочется. Одной скучно.
Готовлю ужин по привычке на двоих. Потом половину выбрасываю. Привыкнуть не могу.
Звонить ему не звоню. Гордость не позволяет. А он не звонит. Наверное, с молодой счастлив.
Так прошёл месяц. Тихо, грустно. Дети заезжают, конечно. Но у них своя жизнь.
И вот как-то вечером сижу, телевизор смотрю. Звонок в дверь. Открываю — а это он.
Стоит, понурый такой. Осунулся, похудел.
«Привет».
«Привет».
«Можно войти?»
«Твой дом».
Прошёл на кухню. Сел за стол.
«Как дела?»
«Нормально. А у тебя как?»
«Да так».
Помолчали.
«Света, я хотел поговорить».
«Слушаю».
«Я понимаю, что поступил нехорошо. Прости».
«За что именно прости? За то, что полгода врал? Или за то, что бросил семью?»
«За всё».
«И что дальше?»
«Не знаю. Я запутался».
«А она где? Твоя тридцатилетняя?»
Он поморщился.
«Мы... разошлись».
«Ага. Значит, когда с молодой хорошо — старая жена не нужна. А когда молодая бросила — можно и к старой вернуться?»
«Не так всё просто».
«А как?»
«Я понял, что ошибся. Что с ней у нас ничего серьёзного не было».
«А со мной есть?»
Он посмотрел на меня. Глаза усталые.
«Не знаю. Честно».
Вот честность так честность.
«Серёжа, а что ты хочешь от меня услышать? Что я тебя прощаю? Что всё забыто?»
«Хочу, чтобы мы попробовали начать заново».
«После того, что было?»
«Света, мы же столько лет вместе...»
«Именно. И ты на эти годы плюнул ради приключения с девчонкой».
Он встал. Подошёл ко мне.
«Я понимаю, что не имею права просить прощения. Но я прошу. Дай нам ещё один шанс».
Я смотрела на него и думала. А что, собственно, я теряю? Одиночество? Тишину в доме? Готовку на одну персону?
«А гарантии какие, что не сбежишь к следующей тридцатилетней?»
«Никаких гарантий нет. Могу только пообещать, что буду стараться».
«Будешь стараться. Как мило».
«Света...»
«Знаешь что, Серёжа? А я не хочу, чтобы ты старался. Я хочу, чтобы ты был со мной, потому что хочешь. А не потому что молодая бросила».
«Но я же пришёл...»
«Пришёл. Спасибо. Но поздно».
Он замер.
«То есть как поздно?»
«А так. Месяц назад ты ушёл и не оглянулся. Даже не поинтересовался, как я живу. А теперь, когда тебе плохо, вспомнил про жену».
«Я думал, тебе нужно время...»
«Мне нужно было, чтобы ты остался. А не время».
Он сел обратно.
«И что теперь?»
«А теперь ничего. Живи как хочешь. А я буду жить как хочу».
«То есть ты не простишь?»
«Может быть, и прощу. Но не сейчас. И не потому что тебе удобно».
Он посидел ещё немного. Потом встал.
«Ну что ж. Значит, так».
«Значит, так».
Пошёл к выходу. А я его не останавливаю. И знаешь что? Не больно. Обидно, да. А больно — нет.
У двери обернулся.
«Если передумаешь...»
«Не передумаю».
И правда не передумала. Он ушёл и не оглянулся — в первый раз. А теперь ушла я. И тоже не оглядываюсь.