Давай оглушим тебя этой серенадой
Марк Соколов начал исчезать. Не сразу, а постепенно, как исчезает фотография, оставленная на солнце. Сначала пропал блеск из его глаз, сменившись матовой, безразличной плёнкой. Затем исчезли его рисунки — он больше не сидел на подоконнике, ссутулившись над блокнотом. Потом начала исчезать его одежда — он неделями ходил в одной и той же растянутой серой толстовке с капюшоном, который натягивал на голову, как черепаха панцирь. Наконец, начал исчезать он сам. Он мог сидеть в центре шумной столовой, и при этом его стул казался пустым.
Алиса видела это с мучительной, болезненной ясностью. Каждая деталь его угасания была для неё как удар под дых. Вот он стоит у своего шкафчика, роняет учебники. Они разлетаются по полу с глухим стуком. Марк смотрит на них, на этот маленький хаос у своих ног, и в его взгляде нет ни досады, ни раздражения. Ничего. Он просто стоит так несколько секунд, а потом разворачивается и уходит, оставив книги лежать на грязном линолеуме. Алиса видела, как учительница на уроке задала ему прямой вопрос, а он даже не вздрогнул, продолжая смотреть в одну точку перед собой, пока весь класс неловко молчал.
Его угасание было для неё живым укором. Она чувствовала себя причиной, эпицентром того землетрясения, которое разрушило его мир. Её ложь, её бегство, её жестокое «это была ошибка» — она сама дала ему в руки те камни, которыми он теперь топил себя. И от этого чувства вины хотелось кричать. Она решила, что должна всё исправить. Она должна была вытащить его. Она ещё не знала, что спасать тонущего, цепляясь за него, — верный способ утонуть вместе.
Она попыталась пробить стену безразличия, окружавшую его. Она подошла к Мари после репетиции школьного мюзикла.
— Мари, нам нужно поговорить. О Марке.
Мари медленно повернулась, вытирая пот со лба. Её взгляд был холодным.
— Нам? У нас с тобой нет никакого «мы», Миронова. И о моём брате я с тобой говорить не собираюсь.
— Но ты же видишь, что с ним происходит! Ему плохо!
— Правда? А мне казалось, ему стало плохо после того, как в его жизни появилась ты, — отрезала Мари. — Помнишь, как ты плакалась мне на плече из-за своей матери? Я тебя жалела! Думала, ты одна против всего мира. А ты в это время… за моей спиной… — она не договорила, махнула рукой и ушла, оставив Алису одну.
Она пошла к его друзьям. Они сидели на подоконнике, весело обсуждая новую сцену из их мюзикла «Сердце Светлогорска».
— Ребят, — начала она, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни. — Вы не замечаете, что с Марком беда?
Они переглянулись.
— Да ладно, Алис, — отмахнулся Даня. — Он просто втыкает. Пройдёт. У него бывает. Он же у нас типа «загадочный художник».
— Это не «загадочность», это другое! — настаивала она. — Он не ест, не спит, он… пустой.
— Расслабься, — сказал другой парень. — К премьере отойдёт. У нас сейчас завал, всем не до его депрессулек.
«Депрессульки». Это слово ударило Алису, как пощёчина. Они не видели. Или не хотели видеть. Они были поглощены своим ярким, блестящим миром, и в этом мире не было места для настоящей, тихой, некрасивой беды их друга.
Именно тогда, в этот момент полного бессилия и отчаяния, в её голове родился план. Грандиозный. Искренний. И совершенно безумный.
Пока Алиса пыталась спасти душу Марка, Анна отчаянно спасала свою собственную шкуру. После разговора с Кириллом и его угрозы «быть рядом» она чувствовала себя так, будто в её идеально выстроенном замке пробили брешь. А потом пришла весточка из прошлого, которая грозила обрушить весь замок целиком.
Она была в своём кабинете в мэрии. Разбирала сметы, пила дорогой кофе, чувствовала себя хозяйкой положения. Она почти забыла о письме из тюрьмы, списав его на пьяную угрозу. И тут раздался звонок от Галины Степановны.
— Анна Геннадьевна, к вам посетитель. Говорит, старый друг. Глеб Витальевич Рощин.
У Анны на мгновение остановилось сердце. Он здесь. Не написал, не позвонил. Просто пришёл. Сюда. В цитадель её новой жизни.
— Пригласите, — сказала она, и её голос прозвучал на удивление ровно.
Дверь открылась. Вошёл Глеб. Он улыбался своей фирменной, обезоруживающе-наглой улыбкой. Он был одет в дешёвый, блестящий костюм, который, впрочем, не мог скрыть его хищной харизмы. От него пахло дешёвым парфюмом и свободой. Опасной свободой.
— Анюта! Привет, пташка! Ну ты даёшь! — он оглядел кабинет. — Помощник мэра! А я говорил, что ты далеко пойдёшь.
— Что ты здесь делаешь, Глеб?
— Как что? На свободу вышел. С чистой совестью. Решил тебя проведать. И о сыне поговорить. О нашем сыне, Тоше. Как он? Вырос, небось? Соскучился по нему.
— Тебе нельзя к нему приближаться.
— Это ещё почему? — улыбка Глеба стала жёсткой. — Я его отец. Я отсидел. Я свои долги обществу отдал. Теперь хочу отцовские обязанности выполнять. Помнишь, как мы с тобой в Ростове… вот были времена. Мы были хорошей командой, Анюта.
Его воспоминания были как яд. Он намекал на их общее криминальное прошлое, о котором здесь не знал никто.
— Что тебе нужно на самом деле, Глеб?
— Пока — ничего. Просто хочу наладить отношения с сыном. Увидеться. Ты ведь не будешь препятствовать? Это ведь… незаконно. А ты у нас теперь почти жена мэра. Негоже будущей первой леди нарушать Семейный кодекс.
Он встал, подошёл к её столу и наклонился к ней.
— У тебя теперь всё так хорошо, Анюта. Красивый дом, богатый жених, власть. Было бы обидно всё это потерять из-за какого-нибудь старого недоразумения, правда?
Он подмигнул ей и вышел. Анна осталась сидеть в своём кресле, глядя в одну точку. Она чувствовала себя так, будто в её дом принесли тикающую бомбу. И она понятия не имела, как её обезвредить.
План Алисы был прост и гениален в своём идиотизме. Она знала любимую песню Марка. Старая, надрывная баллада группы «Сплин». Она подговорила Тимура и друзей Марка.
— Если он вам друг, вы должны это сделать, — сказала она им. — Чтобы он увидел, что он не один.
Они нашли его после уроков. Он сидел один на широких ступенях школьного крыльца и безучастно смотрел на падающий снег.
— Давай! — скомандовала Алиса.
Тимур вышел вперёд с гитарой. Первый аккорд прозвучал неуверенно, но громко. Друзья Марка окружили его полукругом и затянули, фальшивя и невпопад:
— И лампа не горит, и врут календари…
Марк медленно поднял голову. Сначала на его лице было недоумение. Он смотрел на своих друзей, на поющего Тимура, на Алису, которая стояла чуть поодаль, дирижируя этим хором отчаяния. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то достал телефон. И тут выражение лица Марка изменилось. Недоумение сменилось ужасом. А затем — глубочайшим, смертельным унижением.
Они не помогали ему. Они выставили его боль на всеобщее обозрение. Они превратили его депрессию в балаган, в дурацкое шоу, в номер для школьного капустника. Он был не человеком, которому плохо, а объектом их показательной жалости.
Он молча встал. Не говоря ни слова, он прошёл сквозь строй своих поющих друзей и скрылся за дверью школы. Песня оборвалась на полуслове. Все растерянно смотрели на Алису. Она стояла посреди школьного двора, и до неё медленно доходил весь масштаб её провала. Она хотела закричать, но не издала ни звука.
Вечером она пошла к нему. Она должна была извиниться. Она стучала в его окно. Он не подходил. Она пошла к двери. Она звонила и стучала, пока он наконец не открыл.
— Что тебе ещё нужно, Алиса? — его голос был тихим и пустым.
— Марк, прости меня. Пожалуйста. Я такая идиотка. Я просто хотела помочь.
— Ты не хотела помочь, — перебил он её. — Ты хотела почувствовать себя хорошей. Искупить свою вину. Поставить галочку: «я спасла Марка». Но так это не работает.
Он посмотрел на неё, и впервые за долгое время она увидела в его глазах не пустоту, а осмысленную, холодную боль.
— Послушай. Я… я сейчас не могу. Вообще ничего. Это не грусть, Алис. Грусть — это чувство. А это — отсутствие чувств. Как будто кто-то выключил свет и звук, и я просто сижу в тёмной, тихой комнате и не знаю, где выход. У меня внутри… пусто. Там ничего нет. Ни для тебя, ни для кого-то ещё.
Он говорил это спокойно, почти отстранённо.
— Я не могу быть ничьим парнем. Я не могу быть даже другом. Я не могу дать тебе то, что ты ищешь. Я не могу дать никому ничего. Мне жаль.
— Марк…
— Уходи, Алис. Пожалуйста. Просто оставь меня в покое.
Он медленно и тихо закрыл перед ней дверь.
Алиса осталась стоять одна на его крыльце. Всё было кончено. Она проиграла. Окончательно. Она не смогла спасти его, она не смогла спасти их. Она не смогла спасти даже себя. Она развернулась и пошла прочь, в холодную, заснеженную ночь, чувствуя себя самым одиноким человеком во вселенной.