Монстры под ёлкой
Декабрь окутал Светлогорск в кокон изящного, коммерческого чуда. Идеальные крыши идеальных домов покрылись пушистым, как в рекламе, снегом. На каждой двери висел безупречный рождественский венок, а по вечерам город вспыхивал тысячами тёплых, уютных огоньков. Пахло хвоей, имбирными пряниками и большими деньгами. Предновогодняя суета была здесь не лихорадочной, а размеренной, как хорошо отрепетированный балет. И главной примой-балериной в этом балете была, безусловно, Анна Миронова.
Она была одержима идеей создать «идеальный первый Новый год» с Павлом. Эта идея стала её навязчивой мыслью. Она скупала самые дорогие украшения, заказывала деликатесы из Москвы, составляла списки гостей на предпраздничный ужин. Это было не просто желание устроить праздник. Это была отчаянная попытка зацементировать свою победу, доказать всему миру и, в первую очередь, самой себе, что она — хозяйка этой новой, блестящей жизни. Что прошлое похоронено под сугробами Светлогорска.
Алиса наблюдала за этой лихорадочной деятельностью с отстранённым безразличием. Она жила в эпицентре этого праздника, но чувствовала себя так, будто смотрит на него через толстое, звуконепроницаемое стекло. Огни гирлянд не грели её. Запах хвои казался ей запахом искусственного освежителя воздуха. Её личный апокалипсис уже состоялся, и теперь она была лишь молчаливым зрителем на чужом пиру.
Единственным местом, где она могла дышать, оставался бежевый, безликий кабинет доктора Арины. Она приходила туда раз в неделю, садилась в кресло и упорно молчала, разглядывая узоры на ковре.
— Приближается Новый год, — мягко начала Арина на очередном сеансе. — Это всегда такое давление, правда? Обязательная программа счастья. Все должны радоваться, дарить подарки, быть вместе.
Слова психолога попали в самый нерв.
— Да, — неожиданно резко ответила Алиса. — Особенно когда твоя мать — режиссёр этого обязательного счастья. Она бегает по дому, как заведённая, выбирает цвет салфеток и решает, в каком порядке мы будем открывать подарки. Это не праздник. Это военный парад, где все должны маршировать в ногу и улыбаться.
— Почему её потребность в «идеальной картинке» так сильно тебя ранит? — осторожно спросила Арина.
— Потому что это ложь! — Алиса вскочила с кресла, она больше не могла сидеть на месте. — Всё это — ложь! Блестящая, красивая, дорогая ложь! Она строит этот идеальный мир, чтобы все восхищались, но внутри этого мира нет воздуха! Она заставляет всех играть по её правилам, потому что… потому что она боится!
— Чего она боится, Алиса?
Алиса замерла. Она подошла к окну. Снежинки медленно кружились в свете фонаря. Она произнесла это слово шёпотом, будто боясь, что его кто-то услышит.
— Себя. Она боится того, что у неё внутри.
Она повернулась к Арине. В её глазах стояли слёзы, но это были слёзы не слабости, а страшного прозрения.
— А я боюсь, что я — это она. Что я стану такой же. Я не хочу.
— Тогда почему ты не говоришь ей об этом?
— Потому что с ней нельзя говорить! С ней можно только соглашаться или воевать! А я не хочу больше воевать!
— А чего ты хочешь? — тихо спросила Арина.
Алиса молчала долго. А потом из неё вырвалось, как стон, как признание под пыткой, как самая страшная тайна.
— Я хочу, чтобы она оставила меня в покое. Я хочу, чтобы она была… нормальной. А не… не этим.
— Чем «этим»?
Алиса закрыла лицо руками. Слова рвались наружу, обжигая горло.
— Мне кажется… — прошептала она. — Мне кажется, моя мама — монстр.
Она сказала это. Впервые произнесла вслух. И комната не взорвалась. Мир не рухнул. Стало тихо. Арина молчала, давая этому страшному слову раствориться в воздухе.
— Спасибо, что поделилась этим со мной, Алиса, — наконец сказала она. — Это очень смелый шаг. Признать своего монстра.
Главным испытанием для Анны перед Новым годом был ужин у родителей Павла. Они жили в старой профессорской квартире в центре Москвы, где пахло книжной пылью и старыми деньгами. Отец Павла, Леонид Матвеевич, был известным в академических кругах историком. Его мать, Ирина Львовна — светской дамой с безупречной осанкой и взглядом, который, казалось, видел все твои трещины.
Ужин был вежливой пыткой.
— Анна, милая, — начала Ирина Львовна, пока они ели салат. — Павел сказал, вы из Воронежа. Такой славный город. Но как вас занесло так далеко?
«Я бежала, — хотела сказать Анна. — Я бежала всю свою жизнь».
— Искала лучшей жизни для детей, — улыбнулась она своей самой обезоруживающей улыбкой.
— Какая вы молодец, — кивнула та, но в её глазах не было одобрения.
— Павел говорит, вы гений организации, — вступил в разговор Леонид Матвеевич. — Расскажите о своём образовании. У вас ведь экономический диплом?
— Да, заочное отделение, — легко ответила Анна. — Жизнь заставила рано пойти работать, нужно было поднимать Алису.
Она виртуозно играла роль Золушки, которая всего добилась сама. Она рассказывала им тщательно отредактированную версию своей биографии, полную благородной бедности, материнского подвига и несгибаемой воли. Они слушали, кивали, но она чувствовала себя под микроскопом. Они не покупались на её обаяние. Они её анализировали. Препарировали. И выносили свой вердикт.
На следующий день Алиса сбежала из этого предновогоднего марафона. Она поехала с Кириллом и его родителями на их старую дачу. Это был другой мир. Маленький деревянный дом, протопленная печь, запах антоновских яблок. Бабушка и дедушка Алисы, седые, ироничные питерские интеллигенты, не задавали ей лишних вопросов. Они говорили с ней о книгах, о кино, спорили с Кириллом о политике. Вечером они все вместе лепили пельмени, пили чай из старых подстаканников и смеялись. Здесь не было идеальной картинки. Здесь была жизнь — тёплая, настоящая, немного потрёпанная, как старый свитер деда. И в этой атмосфере Алиса впервые за долгое время почувствовала, что её трещины — это не уродство, а часть узора.
В это же самое время Анна, вернувшись от родителей Павла, чувствовала себя выжатой и злой. Их вежливое неодобрение выбило её из колеи. Ей нужно было срочно восстановить свои позиции, доказать свою ценность. Поддавшись паническому импульсу, она заехала в антикварный салон и купила Павлу подарок. Невероятно дорогой, статусный, кричащий о своей цене. Старинные карты Московской губернии в резной раме. «Человеку, который владеет этой землёй», — отрепетировала она фразу, с которой вручит подарок. Это был не подарок. Это была инвестиция. Покупка лояльности.
В канун Нового года, когда они с Павлом и Тошей наряжали ёлку, в квартире зазвонил городской телефон — анахронизм, которым никто никогда не пользовался. Анна напряглась.
— Я возьму, — сказала она.
— Здравствуйте, могу я поговорить с Анной Мироновой? — раздался в трубке казённый женский голос. — Вас беспокоят из ИК-9 по Тверской области. Заключённый Глеб Витальевич Рощин просит соединить его с вами для краткосрочного звонка.
Сердце Анны рухнуло. Глеб. Из тюрьмы. Прямо сюда.
— Соединяйте, — прошептала она.
— Анюта? Привет, пташка! — раздался в трубке до боли знакомый, весёлый и наглый голос. — С наступающим!
— Что тебе нужно, Глеб?
— Как грубо. Просто хотел поздравить. И сына услышать. Он ведь там? Дай ему трубку.
Анна замерла. Отказать — значит вызвать подозрения. Она подозвала Тошу.
— Сынок, это… это папа Глеб. Он хочет поздравить тебя с Новым годом.
Она передала трубку сыну. Она стояла рядом, слушая обрывки фраз.
— «Привет, пап… Да, слушаюсь маму… Подарки…»
Чувствовала, как ледяная петля сжимается у неё на шее. Он дотянулся до неё. Он прорвал оборону.
Закончив разговор, она вышла на балкон глотнуть морозного воздуха. Ей нужно было успокоиться.
В это же время Алиса, сбежав из дома от предпраздничной суеты, бесцельно бродила по украшенным улицам. В парке, на скамейке, она увидела его. Марк. Он сидел один, ссутулившись, и смотрел в одну точку. Рядом с ним стояла початая бутылка чего-то крепкого. Он был пьян.
Она хотела пройти мимо. Но не смогла. Что-то в его фигуре, в его абсолютном, вселенском одиночестве посреди этого праздничного города, отозвалось в ней острой болью. Она подошла и села рядом.
Он не сразу её заметил.
— Привет, — тихо сказала она.
Он поднял на неё мутный, расфокусированный взгляд.
— О, смотри-ка. Призрак прошлого Рождества.
— Ты в порядке?
Он рассмеялся. Смех получился хриплым и невесёлым.
— А на что это похоже? Я в полном, мать его, порядке.
Он отхлебнул из бутылки.
— Не надо, — сказала Алиса и мягко забрала у него бутылку.
Он не сопротивлялся. Он просто смотрел на неё.
— Зачем ты пришла? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила она. — Просто… увидела тебя.
Она не знала, что ещё сказать. Она просто сидела рядом с ним на холодной скамейке. И впервые за долгое время она думала не о своей боли. Она думала о его. И эта простая человеческая эмпатия была чем-то новым, чем-то, что давало слабую, призрачную надежду. Они сидели молча, и огни новогодних гирлянд отражались в их глазах. Два одиноких подростка, два монстра под чужой, красивой ёлкой.